Андрей Рубанов. Фрагмент из рассказа «Бабкины тряпки»
После смерти товарища Иосифа Сталина у руля государства встал товарищ Никита Хрущёв. Он перелопатил всю страну. В числе главнейших его затей — глобальное переселение народа: из послевоенных бараков — в «хрущёвки», панельные пятиэтажные дома с центральным отоплением.
Помимо жилищной реформы, Хрущёв провёл и другую радикальную реформу: пенсионную. Граждане, работавшие на «вредных», «тяжёлых» и «горячих» производствах, получили право раннего выхода на пенсию: мужчины — в 50 лет, женщины — в 45 лет.
«Вредное», «горячее» и «тяжёлое» производство — то были не фигуры речи, а официальные юридические термины. Бабка Анна к тому времени накопила двадцать лет «горячего стажа» — и в свои 45 оказалась пенсионеркой. Выплаты были увесистые, до 130 рублей в месяц, — это равнялось средней заработной плате по стране.
Все инженеры и учителя, милиционеры и шофёры, механизаторы и зоотехники, стоматологи и операторы машинного доения, крановщицы и продавщицы, — получали 120 или 130 рублей.
На тех, кто получал 150, смотрели с завистью, как на богатеев. Академики, народные артисты и полярные лётчики — мизерная прослойка — имели 200 рублей и больше, и повсеместно считались небожителями.
И вот — благодать накрыла промышленный город Электросталь. Смех и благодушие разлились, как мёд. Улицы и дворы заполнили моложавые, бодрые, чрезвычайно довольные жизнью 50-летние пенсионеры и 45-летние пенсионерки, полностью обеспеченные материально.
Никита Хрущёв почитался ими как божество.
Я родился спустя много лет, но ещё застал — хорошо припоминаю, до сих пор чувствую — ауру благополучия, фарта, всеобщего довольства, царившую повсюду в городе Электросталь.
Они — бабка моя Анна и её подруги, коллеги, заводчане — вытащили счастливый билет. Попали из избушек с печным отоплением — прямо в коммунизм. Он настал, да. Я его видел. Я знаю его запах и вкус.
Он был построен. Он существовал в объективной реальности, данной нам в ощущениях.
Не везде и не для всех, конечно. Но в городе металлургов, на восток от Москвы, в середине шестидесятых годов, — он состоялся. И выглядел очень круто. Широко, привольно, комфортабельно, удобно — и, главное, справедливо. Теперь, в конце второго десятилетия
XXI века, мало кто может поверить, что когда-то, в свинцовую и голодную социалистическую эпоху, были в советской стране десятки тысяч людей, при жизни обретших натуральное счастье; бабушка Аня обрела…
После смерти деда Николая она так и не вышла замуж. Сосредоточилась на детях. Старшую дочь — мою мать — вырастила в сугубой строгости.
Её квартира — окна во двор, четвёртый этаж — в несколько лет была обустроена в соответствии с представлениями бабки о «приличной», «настоящей», городской жизни. Массивные часы с маятником, солидно отбивавшие каждую четверть часа; книжный шкаф со стеклянными створками; 12 жёлтых томов «Детской энциклопедии», проштудированных мною, любимым внуком, от корки до корки; тяжёлые шторы цвета красного вина; круглый стол, окружённый хороводом венских стульев; повсюду ковры, коврики, гобелены — в холодной России люди привыкли занавешивать стены и покрывать полы коврами: сначала это делалось для тепла, потом, спустя столетия, — для уюта, который есть и всегда был синонимом тепла.
Фрагмент новой книги А. Рубанова «Жёстко и угрюмо» публикуется с любезного разрешения «Редакции Елены Шубиной».