Аклод заскочил по дороге в «Драконовую Долину», там Мистри занималась реконструкцией прежнего мира, она выучилась на Историка, вернее, еще на третьем уровне общеобразовательного курса заочно-факультативно освоила предмет, ее всегда привлекала древность, но нравилась она Аклоду не этим, а чем-то таким, кое он не мог бы толком выразить что себе, что самому близкому существу во вселенной — матери; она была уже немолода, и много понимала в жизни, и родила его немного вразрез общепринятым представлениям о допустимости зачатия, ей пришлось пройти «тест омикрона», тест круга семидесяти... Когда-то в древности, когда устанавливались правила, было также установлено и то, что нельзя родить просто так, от случая, или только от желания родить, правило семьи было прочным, но не допускало спонтанной беременности. Хотя, впрочем, не правило семьи как таковое то было, двое сходились, умта (женщина) и прадиз (мужчина), чтобы быть вместе, если им хотелось так быть. А «семьдесят» это совет мудрейших, так повелось с глубокой древности, но и до сих пор мир не изменял правилу, бразды управления и координации осуществляли семьдесят избранных, «социальных редуктов», способных понимать как настоящее так и будущее; а прошлое «понимало» себя само, ибо мир не приучен был оставлять за собой хвосты неясностей.
Быть вместе... впрочем, не ради «семьи» как таковой, строго говоря. Это могло бы называться в мире Редукта значительным словом «отношения», ибо чем сему быть еще, однако, в мире не было такового понятия, которое рассматривалось бы в данном ключе. Эмзиды сходились, если сходились; ведомые скорее принципом взаимодействия, обоюдной полезности, которая может быть на пользу и обществу, или, в первую очередь — обществу. Они не знали ситуации, когда двое юных, кроу́мта и окропради́в, могли бы сойтись лишь ведомые чувством. Были исторические трактаты о любви, но они более склонялись к психологии, как методу установления внутреннего порядка, коему жители планеты уделяли весьма значительную часть своего внимания. Было даже изречение мнимости, как они называли поэзию, которой не было как таковой, как искусства слова... но случались изречения, и даже сохранялись отрывочно, вот, как например в трактате «Скупых Измышлений»: никто бы не подумал что там именно про любовь, про чувство неодолимой страсти. Никто бы не подумал, если бы не вчитался — под впечатлением неясного и волнующего призрачно чувства, что нечаянно зародилось в сердце. Вот эти строки:
Купаясь в волна́х затменной реки,
Ты жив лишь падением ветра в пучину,
Что есть в той реке, она есть, изреки,
То самое что запретит глубину.
Где «она есть», подразумевалась пучина, семантический строй языка эмзиноидов был коварен, «смыслоступенчат», и такое построение было вызвано сокрытой в нем потребностью выражать многослойно понятие в одном речевом моменте. Вместо «реки» там было слово означающее потоки гравитации, но легко может быть переведено как «река», а «изреки» звучало как «сбей» по самому общему смыслу произведения древнего мыслителя-эмзиноида: может быть «сбей словом»? Вернее, слово совмещало смыслы и потока водного, не обязательно реки, и гравитации, и надо было ударить ладонью по «поверхности»... Дело в том, что они понимали силы космических взаимодействий как поверхность вроде зеркала: вселенная отражена в самой себе, и так далее, хотя, по большому счету то было философией, но философией «великого начинания», давшего толчок фундаментальной науке.
Отца у Аклода не было, ибо те (или «тот» — мать умалчивала об этом, и не мудрено, ему незачем знать) пради́зы, кто были для нее раньше, до отца, никак не могли иметь отношения к нему, к Аклоду, и «были для нее» это наиболее правильное выражение социально-семейных отношений в обществе, хотя вернее бы говорить «с ней». Но так: она для него, он для нее, в таком варианте смысла они видели больше значимости, чем в каком-либо ином. Она родила Аклода искусственным оплодотворением, от донора, и сей метод применялся в мире довольно широко. Однако, что преимущественно важно подметить, ценность обоюдных «сублимаций приязненности», как называли чувство любви, то есть, ценность пары, у́мта и пради́з, ставилась превыше любых приоритетов. Посему, тем более если у пары рождался ребенок, невозможно было отставить друг друга по причине «аффикации чувства», то есть, в прямолинейном смысле восприятия, его «прибитости» к сердцу будто гвоздем — от того, что чувство пошатнулось. Ибо не могли они, воспитанные так несчетными поколениями, просто расстаться, если когда-то сошлись, и вот, приходится «прибивать чувство», ибо оно «расклеилось». Они чтили свой корень, и корень мира — коий стоит на социальной гармонии и чувстве локтя. Чувственные баталии были им чужды и неведомы; если сравнивать с этим миром, то умта не имела и понятия о том, чтобы, как говорится «закатить скандал» (мужу); прадиз... понимал себя как плечо, и что-то вне этого понимания привело бы, в данном случае, к состоянию крайнего удивления, а — действительно удивлялись эмзиноиды редко.
У донора брали стволовые клетки и «рефиксировали», трансформируя через турбосеврацию в элемент генетического активатора, что когда-то являлось обычным сперматозоидом. Но наука двигалась вперед, данный метод никак не уступал естественному, а идеально копировал его, и нужно было, ко всему, осваивать новые горизонты научного видения, для чего потребна прежде всего практика, что показывает те или иные натуральные результаты, от которых можно уже отталкиваться дальше.
— Как тебе это? — Аклод обернулся, она подошла сзади, а он засмотрелся на панораму Долины, по которой двигались древние ящеры внушительных размеров. Искусственное солнце павильона слегка слепило, и он посему даже прикрыл глаза козырьком ладони, чтобы видеть лучше. Динозавр грациозно двигался, там вдали, и казалось, было даже слышно урчание его голодного нутра, побуждение рыка.
— Здравствуй, Мистри. — Он кивнул. На миг задержался взором на ее лице, она была чуть ниже, на полголовы, в обтягивающем костюме комбинезонного типа, сейчас все ходили в таких, Центр Космической Ассимиляции возбудил молодежь, в основном молодежь, «программой космического костюма», специалисты центра говорили что им некогда заниматься еще и этим, хотя вопрос облачения важен, ведь костюм должен быть удобен, практичен, соответствовать потребности внутреннего комфорта и миссии астронавта, кто-то из ученых даже пытался совместить комбинезон со скафандром, было много идей, и все они будоражили умы даже в такой мелочи как «звездная одежда».
Материал был обычный, но прежде всего был важен аспект удобства, вплоть до того, до какой плотности прилегания ткань должна примыкать к ноге в районе сгиба, и прочие «странности», которые еще лет пятьсот назад вызывали бы только острое недоумение в массах. Одевались всегда просто, зачастую только лишь накрывшись и окрутившись тканью, если говорить о женщинах, наподобие древнегреческих одеяний этого мира, правда, интимные места обязательно и всегда «драпировались» особым шелком, он был эластичен, хорошо прилегал, становясь будто второй кожей, серовато-белый, почти под цвет тела. Возле океана (или на реке) умта скидывала верхнее, и будто оголялась целиком, хотя все знали, что и низ и грудь непременно в «цимте», как аналог понятия «нижнее белье», но не совсем так: шелк был прочен, и будто лип к телу, обтекал кожу... И чтобы снять, нужно было «отдирать» как пластырь, впрочем, особых проблем с этим не было; как и не было понятия «естественной нужды»: дело в том, что еще в глубокой древности установилась культура гвеи, сладкого плода, употребление которого в поколениях привело к тому, что дефекации как таковой не было, или крайне редко. Гвейю вкушали, пару ломтиков достаточно, после каждого приема пищи, это как выпить чай, кофе, или еще что. В этом мире говорят гостю «тебе налить чего-нибудь выпить?», на Редукте всегда было так: «тебе нарезать гвей?». Потому что плод ели при каждом удобном случае, а не только после еды.
Откуда само растение? Оно было скультивировано Мацом Иитари, древним гением, мыслителем и ученым. И помогало организму усвоить пищу практически идеально, без отхода. В общем-то, конечно же, раз дней в десять-пятнадцать умта развязывала «халат» и приступала к процедуре освобождения от нижней цимты. Сама ткань имела свойство «биотермика», то есть, взаимодействовала с организмом через кожу, как бы регулируя тепловую циркуляцию в особо важных местах тела. Ткань считалась целительной.
Мужчины одевались почти также просто, только верхняя одежда не покрывала их так свободно как на женщинах, в ногах обязательно ткань, легшая на тело своеобразным конвертом, затягивалась ремешками, и весь прадиз представлял собой «вспухшую складчатым мешком» картину доброго рыцаря, с палкой-шестом (как правило) куксипойта, продолговатого прибора коррекции атмосферы: давным-давно на планете установился умеренный и сбалансированный климат благодаря этому (очень древнему!) изобретению. При шаге прадиз ставил кукс концом аккумуляции, будто опирался как на посох, а с другого конца «в небо» неслышно и незримо извергался «сигнал ветра», как называли эффект климатической коррекции. И так, миллионы мужчин, по всей планете, каждый день... много-много столетий. Просто куда-то идя по делам своим. Неспешно и чинно.
Куксы были положены только взрослым пради́зам, воплотившим социальный аспект: то есть, они имели значимость общественного мужа, по сути, подразумевалась «просто» банальная социальная зрелость. И Аклод почти достиг ее, но ему еще не скоро взять в руки жезл куксипойта.
Он посмотрел снова вдаль, повернув голову на модель доисторического мира.
— Мне нравится.
Она повела плечом, улыбнулась, простерла рукой свое понимание его восторга, указав на панораму.
— Видишь как далеко... как ты думаешь, за сколько времени ты дойдешь до того Репликатора?
— Почему «репликатор»...
Он удивился.
— Потому что, — Мистри глубоко вдохнула, будто собираясь войти с головой в воду, но на самом деле выражая так, как бы шуточно, запыхавшегося эмзида, что долго и быстро шел, — он будет менять формы. Вчера он был мастодонтом.
— А сегодня...
— Трикацозавр!
Аклод покачал головой.
— Я не сильно-то осведомлен в тонкостях мелового периода.
Как бы сокрушаясь.
— Там не только меловый. Реконструкция способна показать от возникновения первого организма...
Она смолкла. Будто задумалась.
— Наука знает как возник первый организм?
Она покрутила лицом.
— Догадывается.
Оба смотрели на павильон.
Он нарушил молчание.
— Я сейчас помогаю Гре́бдусу Пактчо́ту, уже прошел второй курс ассимиляции, скоро допустят к резонатору... — произнес он несколько сбивчиво, стушевавшись.
Она положила ладонь ему на плечо, так, только пальцами прикоснулась, снова показала рукой, будто не услышав сказанного им.
— Видишь? Он ест траву, обжевывает кустарники...
Посмотрела на него, их лица чуть сблизились.
Продолжила.
— А магистр Атуэй полагает, что трикацозавры могли совмещать в себе хищную и травоядную природу, и действительно, у него есть резцы для прокусывания плоти...
Аклод взял ее за подбородок, чуть приподнял, заглянул в глаза.
— Ты ведь не хочешь, чтобы я летел к звездам?
Она высвободилась.
— Клоди... ты знаешь ведь, что до звезд еще не скоро... Просто мне как-то грустно. — Ее глаза опустились чуть в сторону, лизнув взглядом по земле, что была насыпана тут искусственно, для панорамы.
— Я уйду в космос, — продолжал он, и в голосе сквозила мечтательность, — я знаю что суждено, наше поколение уже позна́ет пространство...
— Пространство? — она вскинула на него глаза. — Посмотри.
Ее рука, что уже опустилась, снова взметнулась, троепальцевый указатель впился в ту даль, где «пасся» не существующий зверь немыслимо древних эпох, мизинец ровно стал перпендикуляром вниз, выражая категоричность, большой палец был отставлен для усиления эффекта сего исконного знака повелительного назидания.
— Сколько до него, Клоди?
Она глядела то на него, то снова на панораму.
Он замялся. Что-то в этой репродукции было такое, что наводило на ощущение призрачности, но он не мог никак понять в чем тут дело. И не задумался бы об этом, если бы не Мистри.
— Думаю... полкилометра будет, пожалуй.
Она усмехнулась. Вроде как хмыкнула.
— Пойдем.
Взяв его за руку, уверенно пошагала вперед, почти ведя как ребенка. Они прошли шагов двадцать пять, и ее рука погрузилась в пустоту, и тут же будто что-то мягкое, но невидимое, он услышал слабый звук, будто похрустывание и выпускание воздушной струи.
— Терконное поле, волшебство иллюзий.
— Но... — Он опешил.
— Это вокруг. Сама панорама и виртуальна и вполне физична, аппаратура следит, чтобы ты находился на достаточном расстоянии от терконовых волн панорамы, чтобы иллюзия не нарушалась, когда твоя рука нечаянно погрузится в поле.
— То есть...
Она кивнула.
— Оно плывет вокруг, следует за тобой, от тебя. И сколько бы зрителей не было, со всеми одинаково.
— К чему ты показала это мне, Мистри?
Она отошла на шаг. Ее глаза будто ослепленные прожекторами стартовых платформ чуть сузились, обняла себя за плечи, покачала головой, чуть приспустив и глядя будто в пол... но взор блуждал, растекаясь в пространстве меж ними, ища опоры.
Взошел на него, как обуянный страстью подъема скалолаз.
— Ты не знаешь ничего о расстояниях, Клоди. Ничего...
Они стояли в молчании еще некоторое время, которое перестало быть важным, оно было как эта иллюзия панорамы. С жующим липовые кустарники шестиногим трикацозавром.
Павильон находился еще в стадии апробации, посетителей не было.
— Мне нужно идти, Мистри... Гребдус ждать не может, ему нужны данные из лаборатории гравитационных аномалий, я должен доставить пакет изографических данных, по телекомтеру они передать не могут в Центр, там сложный рисунок итоговой шкалы, часть данных потеряется...
Она смотрела на него, в глаза, неотрывно. Более не двигаясь.
— ...потому нужно... то есть, больше некому, все заняты в проекте, лаборатория на полюсе... вернее, придется на оба полюса...
Она кивнула. Улыбнулась.
— Возьми меня с собой. Не видела вблизи лабораторию эту.
— Ты увидишь изнутри.
— Вот как.
Снова взяла себя за плечи. Чуть поежилась в шутку.
— Там же холодно!
Аклод засмеялся.
— Наденем новые комбинезоны защиты, они с подогревом.
Как уже говорилось, вся эта молодежная кутерьма с «космической одеждой», несмотря на всю серьезность идеи, по большому счету была только своеобразной игрой. Но важной игрой.
— Конечно. — Она взяла его руку, которой он сделал попытку коснуться волос ее, в свою, покачала, отставила. Снова посмотрела в глаза, ища там ответ на вопрос, который затруднялась выразить и для себя самой.
Поправила волосы, у всех эмзидов они были иссиня-черными, с искрящимся угольным отблеском. И глаза были преимущественно у всех темные, как ночь, и лица в основном суженные в скулах, уши будто втиснутые в область черепа, примыкающие, брови выпуклые костяной кромкой лба, глаза почти круглые, скорее овальные, но почти... Или то была иллюзия от взгляда любого эмзиноида — они всегда смотрели вдаль, отчего глаза становились «фокусом тайны» этого взгляда. Ресницы... нос «втянут в лицо»... с тонкими крыльями, столь чувственными к дыханию. Ее прическа была уложена, но она все равно поправила волосы. И прильнула к нему.
Они становились парой.
Оба сознавали это, и тут же стеснялись чувства.
Приводя себе на память, непроизвольно...
«Купаясь в волна́х затменной реки,
Ты жив лишь падением ветра в пучину».
Оставаясь друг другу легким забвением, и тут же непреходящим счастьем единства.
_______
Чтобы следить за публикациями подписывайтесь на канал.