Диана Сеттерфилд, ставшая знаменитой благодаря своим романам “Тринадцатая сказка” и “Пока течет река”, писала, что после “Смерти в стекле” хочется “прочитать каждое слово, написанное Джесс Кидд”. Действительно, этот роман – один из тех текстов, которые затягивают в сюжет в первую очередь благодаря объемному, живому языку. Способ, которым Кидд обращается со словами – это не просто стилизация и умелое использование архаизмов. Она как будто расширяет границы языка, выводит его за рамки времени, вдыхает в каждое слово новую жизнь, и уже становится неважно, какой эпохе оно раньше принадлежало – сейчас это самостоятельная эпоха, эпоха романа “Смерть в стекле”. Это, конечно, сделало перевод романа нелегкой задачей, с которой, тем не менее, замечательно справилась Ирина Новоселецкая.
Точно так же викторианская Британия в романе не ограничена временными рамками. Только ленивый сейчас не обращается к этому периоду британской истории и не живописует сумрачный туманный Лондон, населенный потрошителями и затянутыми в корсет ханжами. В “Смерти в стекле” эпоха узнаваема именно благодаря фантастическим допущениям. Русалочьи скелеты, татуированные призраки, загадочные младенцы, плавающие в формалине – все это только делает мир, воссозданный в романе, достовернее. Кажется вполне естественным, что в то время ирландские легенды были реальностью, а рыжеволосым сыщицам помогали в расследованнии покойные боксеры.
Весь мир в романе именно таков, каким нам хочется его видеть – с привкусом алхимии, извращенной страсти к новому и непознанному. Отсюда – тонкое, подспудное размышление, которое придает интонации финала меланхолический оттенок, размышление об ответственности человека, который получил доступ к знанию. На одной чаше аптечных весов – жизнь, которая имеет право оставаться тайной, скрытой от посторонних глаз, на другой – любознательность, стремление приоткрыть тайну, заглянуть внутрь. И симпатии автора оказываются все-таки на стороне рыжеволосой Брайди – у нее есть не только природный ум, но и природный же инстинкт, который даже ради самых благих целей не позволяет вмешиваться в некоторые недоступные человеческому пониманию процессы, а значит, сохранять человечность.