В наши дни, часто можно услышать фразу вроде "Нельзя себя винить". Мы так стремимся избавиться от чувства вины, что даже не хотим разобраться зачем нам это чувство.
Мате Габор раскрывает это чувство в новом свете в своей книге "The Scattered Minds", не Книга о синдроме дефицита внимания, но она охватывает большой объем психических явлений, которые встречаются и у людей без СДВ.
Автор описывает одну древнюю еврейскую легенду о малыше Моисее. Не ручаюсь за точность моего изложения этой легенды, нам важна ее суть. Моисею было предначертано вывести иудейских рабов из египетского рабства. Каким-то образом, мальчик был усыновлен дочерью фараона. Предсказатели фараона сказали, что ребенок однажды бросит вызов императорской власти. Моисею предстояло пройти смертельное испытание. Перед Моисеем положили камень оникса, как символ императорских амбиций, и раскаленные уголек. Если Моисей возьмет камень оникса, он будет убит. И вот сидит маленький Моисей перед этими двумя предметами, а невидимый ангел Габриэль стоит за его спинок как его ангел-хранитель, ребенок начинает тянуть руку к ониксу, но Габриэль направляет его руку к сверкающему угольку. Мальчик обжигает руку об уголь, но берет его и подносит ко рту, уголь обжигает часть его губ и языка, и так он навсегда лишается возможности хорошо говорить, но остается живым.
В таких обстоятельствах, Габриэль предстает спасателем, хоть и является причиной увечья своего подопечного. Мате Габор утверждает, что чувство вины играет такую же роль, что и ангел Габриэль. Когда взрослый мир требует, чтобы ребенок подавлял свои истинные желания, чувства и проявления, у него вырабатывается механизм, который заставляет ребенка подчинится. Наказание за неподчинение - это страдать от страха разочаровать родителя, от чувства оторванности от родителя, который так нужен беззащитному ребенку. И здесь на помощь приходит чувство вины. Оно, подобно ангелу Габриэлю, отводит руку ребенка от оникса (его истинных порывов) и заставляет его поднести уголек ко рту (к чувствам и поведению, которые приемлемы для родителей). Ребенок ранен, но незаменимая связь с родителем сохранена.
Когда мы были детьми, чувство вины спасало нас, давая возможность не потерять эмоциональной связи с родителем. Однако, это чувство вины всегда одинаково, оно словно говорит, что ты (взрослый или ребенок) хочешь сделать то, что кого-то разочарует. Оно не различает между злыми поступками и вашими истинными порывами, которые не смогли когда-то принять родители. Чувство вины не знает разницы ни между будущим, ни прошлым, ни настоящим, оно видит все из прошлого с позиции твоих жизненно необходимых отношения с родителем.
Чувство вины не может понять, что в его услугах мы больше не нуждаемся. Наша проблема в том, что мы так боимся его и хотим от него избавится, что даже не позволяем себе обратить свой взор к нему. Если бы мы увидели в чувстве вины верного друга с слишком благими намерениями, а не страшного монстра, мы бы нашли ему место в нашем сердце и перестали робеть перед ним. Мы бы выслушивали его, но решали сознательно сами, стоит ли к нему прислушиваться. Оно ведь лишь хочется нас спасти, нам помочь. И в нашей воле принять эту помощь или от нее отказаться.
