У нашего Дедуки в жизни было две страсти – кони и пчёлы. И если пчёлы летели по жизни вместе с Михаилом Демьяновичем с самого его рождения, то кони присоединились значительно позже. Как и полагается настоящему казаку, дед любил коней. В секретере пылились на полках подарочные энциклопедии с фотографиями донских и орловских рысаков, арабских чистокровных скакунов, советских тяжеловозов, лошадей Пржевальского. На стене висел перекидной календарь с лошадиными мордами в фас и в профиль. В рамочке красовалось фото из Анапы – Михаил Демьянович позирует совместно с ослом. Но реализовал дед свою мечту о покупке коня только после того как поставил на прикол свою тройку-жигуль.
Однажды утром мы с братом проснулись, посмотрели в окно и увидели во дворе серого, в яблоках, мерина. Гордый дед накладывал в плетёные ясли свежего сена для нового друга и вспоминал своего дядю – Титая Тихоновича. Ещё до революции молодой казак Титай на своём жеребце Ерике отправился из родного степного хутора в Петербург – отдавать долг Государю. Царь даровал казакам землю и свободу, они расплачивались верной службой, а, зачастую и жизнью. Снаряжались на службу самостоятельно - аммуницию не выдавали, справляли в семье. Стоило это очень дорого – форма, шашка, строевой конь. Представьте, если бы сейчас в армию нужно было собрать за свой счёт и форму, и оружие, и машину. А цена коня в те времена как раз и приравнивались к стоимости нынешнего автомобиля, причём зависела от породы – были «кони-жигули», были и «кони-мерседесы». Поэтому в казачьих семьях строевого коня взращивали из жеребёнка. Так и росли два будущих служивых вместе – казачок и его будущий строевой конь. Казаки сызмальства за своими лошадьми ухаживали – кормили, поили, чистили, купали в реке. А приходил срок – вместе шли на службу.
Удостоились Титай и Ерик великой чести - служить в Лейб-Гвардии Атаманского Полка Его Величества Николая Второго, защищать самого Государя. В этот Полк отбирали только лучших – и казаков, и коней. После октябрьской революции, не изменив присяге, Титай воевал на стороне белых, носил на груди портрет Николая Второго с семьёй. Вместе с ним служил верный Ерик. Во время гражданской войны жеребец спас жизнь своему хозяину – вывел помощь на него, лежавшего без сознания, оставленного в числе погибших на поле боя. Это был не редкий случай преданности животного, кони ведь привязываются к хозяевам не меньше, чем собаки.
После гражданской войны, завершившейся победой большевиков, Титай, чудом уцелевший, взошёл на пароход, увозивший последних эмигрантов из Анапы в Турцию. Ерик остался на берегу. Они молча смотрели друг на друга и плакали. Кони, как и люди, умеют плакать. После долгих лет странствий по Турции и Болгарии Титай вернулся домой, защищал Родину на Великой Отечественной войне, сидел в сталинских лагерях, и, несмотря ни на что, прожил долгую жизнь - почти сто лет. Но Ерика, своего боевого товарища, помнил всегда.
Вот в честь того самого героического Ерика Дедука и назвал своего нового коня. Справедливости ради нужно отметить, что кроме имени, общего у тёзок было мало. Наш Ерик оказался невероятно трусливой животинкой. Неосторожная лягушка одним прыжком могла довести беднягу до сердечного приступа. Дедука даже предположил, что Ерика били на конезаводе, где он провёл первые пять лет своей жизни. Поэтому дед всячески оберегал покой своего товарища и чрезмерной работой не нагружал. Соседские кони мотались по деревне туда-сюда, осёдланные наездниками, запряжённые в сани или арбы (в зависимости от времени года), а Ерик в это время вёл сытую и размеренную жизнь. Весной и летом дед привязывал его на какой-нибудь сочной зелёной лужайке и Ерик, по диаметру верёвки, выщипывал высокую траву, превращая её в аккуратный газон. Нам с братом подходить к коню было не велено. Разумеется, мы пропускали все запреты мимо ушей. В первый же день появления Ерика, как только дед покинул пределы скотного двора, мы немедленно там материализовались.
«Здорооовый», - нарезали мы с братом круги вокруг мерина, обходя стороной лошадиный круп, так как Ерик был горазд лягаться. К лошадям вообще нельзя подходить сзади, иначе есть риск получить в лоб копытом. А особенно от Ерика - он с нами не церемонился, несмотря на нашу мечту завязать с ним приятельские отношения. Прикинув, что просто так, без тренировки, вскочить на коня у нас не получится, я распорядилась: «Мишка, тащи стул!». Мишка метнулся, притащил из сарая низенькую деревянную скамейку, на которой бабушка доила корову. Я примерилась – низковата, послала брата за табуретом. Потом мы вместе попытались примостить деревянный, внушительный табурет возле лошадиного бока. Стул никак не хотел быть устойчивым, проваливался одной ножкой в мягкую почву скотного двора, шатался. Наконец, установили кое-как.
Ерик всё это время, повернув голову, косился на нас с нескрываемым любопытством и, даже, как мне казалось, с ехидством. Только что не ржал над нами. Едва я взгромоздилась на табурет и облокотилась на лошадиную спину, конь тяпнул меня за ногу. На коже образовался кровоподтёк. «Аааа!», - заорала я. Слезла с табуретки, обиделась, назвала Ерика дураком, обещала никогда не давать ему хлеба. Мерин фыркнул, подошел к яслям и демонстративно стал жевать траву. Тут мы с Мишкой поняли, что нужно действовать хитростью. Посовещавшись, побежали в сад, нарвали кисло-сладких зелёных неспелых яблок -маленьких, ароматных, сочных, пахнущих июнем. Мы и сами не прочь были ими полакомиться. Я подошла к Ерику, протянула на ладошке фрукт. Конь вытянул морду, принюхался, ткнулся носом мне в ладонь. Губы и нос у него были мягкие-мягкие, совсем бархатные. Приподняв верхнюю губу, Ерик оголил крупные зубы, осторожно взял с моей ладошки яблоко, захрустел. Быстро расправился с фруктом, потянулся к Мишке – почуял, что у него тоже есть яблоки. «Ага, нравится ему!», -обрадовался брат. «Скорей, подманивай его яблоком к собачьей будке!», - распорядилась я. Мишка побежал к конуре. Ерик, желавший снова вкусить запретный плод, потрусил за ним. Пёс Римус, относившийся к коню с опаской, залез в конуру, я забралась на крышу будки, а потом, сама не помню как, оказалась на спине у мерина.
Ерик, жевал яблоки одно за другим, и, казалось не заметил появления у себя на спине непрошенного наездника. Спокойно съел весь Мишкин запас яблок, подождал, не протянут ли ему добавки, а потом бодрым шагом направился в открытый сарай. Сидеть на коне верхом было высоко и с непривычки боязно, его бока и мышцы подо мной, при движении, ходили ходуном, пришлось вцепиться гриву. Тем временем, мы приближались к низкой двери сарая – мерин-то туда войдёт без проблем, а наездник? Я быстренько прикинула свои шансы и поняла, что, если немедленно не спрыгну, есть риск стать всадником без головы. Прыгать с коня на ходу, пусть даже на медленном, если ты сегодня на него взгромоздился впервые в жизни – удовольствие не для слабонервных. Но делать нечего – спрыгнула, приземлилась на ноги - ни синяков, ни ушибов. Вот только мои шорты покрылись полинявшей конской шерстью.
- Ну ты даёёшь!», - восхитился Мишка, - теперь моя очередь!
- Ты чего? Не вздумай, это опасно! Видел, что этот Ерик творит? - включила я режим старшей сестры.
- Тебе, значит, можно, а мне нельзя?, - обиделся Мишка, - Тогда я деду расскажу, что ты без разрешения на коня залезала.
- Лаадно, - смалодушничала я, - пойдём за яблоками, надо коня опять к будке подманить. Только на этот раз мы двери во все сараи закроем, чтобы тебе не пришлось прыгать с Ерика на ходу.
Мерин, почуяв яблоки, охотно подошел к будке. Мишка легко взгромоздился на коня, как будто всю жизнь только этим и занимался. Ерику это почему-то не понравилось, наверное, он решил, что хватит с него на сегодня экспериментов. Поэтому он, наглым образом, стал подпрыгивать задними ногами, пытаясь сбросить с себя седока. Я пришла в ужас, а Мишке хоть бы хны – он залился веселым смехом и не думал падать. Мишка вообще был весёлым ребёнком, и смех у него был такой заливистый, колокольчиком, улыбка до ушей, щербинка между передними молочными зубами, румяные щёчки. Мне даже завидно было, что я не могу так заразительно смеяться. И вот, значит, Ерик пытается сбросить Мишку, брат смеётся, а я оцепенела от страха, не знаю что делать. Тут на сцене появился наш Дедука, мгновенно оценивший ситуацию. «Э-э-э-э! Понаехали, дачники!», -хлестанул нас дед фирменным ругательством. «Тпруу», - приструнил Ерика. Конь замер и принял оскорбленный вид, будто бы он не скакал только что, как танцовщица из группы поддержки, пытаясь сбросить Мишку. Римус вылез из конуры и заулыбался во всю собачью пасть. Дед легко снял Мишку с Ерика. «К коню не подходить на расстояние пушечного выстрела!», - велел дед. "Но нам так хочется покататься", - канючили мы.
«Покатаетесь». И не успели мы обрадоваться, как он уточнил: «На телеге! На сенокос поедем».
Пора сенокоса – трудное и счастливое время в деревне. В эту пору, как метко народ отмечал: «один день год кормит». До революции казаки на покосы выходили целыми сёлами, дружно, почти как на праздник. В советские же будни каждый трудился в колхозе, по месту основной работы, а покосом для личного подворья занимались в свободное от работы время, или в выходные. Поэтому процесс получался длительный и трудоёмкий, занимал не один день. Каждый косил на своём наделе, выделяемом председателем колхоза на семью. Ежегодно место надела менялось, паи чередовались между деревенскими, чтобы никому не было обидно, что одному, например, каждый год достаётся косить заливные луга, а другому засушливую степь.
Начинать покос нужно было на рассвете, на утренней росе, и работать до обеда, обливаясь потом от жары. «Вжиих!Вжиих!», - не сбиваясь с ритма, мерно звенела коса в руках умельцев. За спиной оставались лежать пряди травы, как будто парикмахер подстриг зелёные локоны заливного луга. А впереди, до самого горизонта, росла дикая, длинная, разномастная травушка-муравушка, коловшая руки и ноги косцов под закатанными рукавами рубах, под штанинами. Со скошенных цветов взлетали, обиженно жужжа, пчёлы, вспархивали трепетные бабочки, иногда и перепёлки выбегали из кустов, зудели надоедливые оводы, у речки квакали лягушки, и все звуки сливались в единый гимн лету, жизни. В небе сходились и вновь разлетались кучевые облака, солнышко поднималось в зенит, пахло скошенной травой, луговыми цветами, речкой, а косари упрямо шли, не сбиваясь с шага, размахиваясь, разворачиваясь. И было в этом процессе что-то обрядовое, величественное, умиротворяющее. Наконец наступало время обеда, с захваченной из дома провизией, с купанием в речке, дремотой в теньке дерева, с находкой лесной земляники или птичьего гнёздышка в траве. Вот такой он сенокос – и труд, и счастье.
Скошенное разнотравье должно было до вечера полежать, подсохнуть на солнышке. Поэтому деревенские с тревогой смотрели на небо – не дай Бог дождь пойдёт. Сгниёт сено и весь труд насмарку, чем зимой кормить скотинку? Ну а если дождика не случалось, то подсохшую травку граблями сгребали в копны, потом вилами перекидывали в телегу и везли во двор, скирдовать огромные стоги. Вот на этапе «телеги» на сцене и появлялся наш Ерик Второй, запряжённый в арбу, оскорблённый до глубины души тем, что приходится тянуть на себе воз с сеном, да ещё и нас с Дедукой в придачу.
Как-то раз, в разгар сенокосной страды, чудным июльским вечером, я заботливо поливала высаженный мною сорняк. Понравился мне один маленький лохматый подзаборный кустик, я, недолго думая, его выкопала и посадила прямо посреди бабушкиной клумбы, перед порогом. Каждый день увлажняла, окучивала и ухаживала за ним. Сорняк вскоре достиг рекордных размеров, разлохматился. Бабушка меня не только не ругала за испорченный вид клумбы, но даже поощряла, нахваливала красоту моего сорняка, так что я раздувала щёки от гордости за свои садоводнические качества. Не догадывалась ещё, что находчивая бабушка задумала сделать из моего питомца веник. Бабушка гремела подойником, собиралась доить корову. Кот и собаки заранее облизывались и крутились возле мисок – после дойки всегда получали свежего молочка.
-Ба!, - зову я, - Ты меня позовёшь, когда Вечерняя Зорька будет распускаться? Каждый вечер караулю, не могу застать момент когда цветы открываются!
- Позову, - улыбается бабушка. Потом внезапно сгребает меня в охапку, целует и смеётся: - «Да мой золотой такой!». Она часто обращается ко мне в мужском роде, потому что привычка - воспитала двоих сыновей. Потом бабушка берёт ведро и уходит на баз. Доит она всегда в одном и том же халате. Когда бабушка по каким-то причинам не успевает на дойку, этот халат надевает дед и сам идёт доить. Корова чувствует от халата знакомый запах и стоит смирно, а иначе она ведро с молоком может перевернуть, вдарив по нему ногой.
Возвратился с вечерней рыбалки брат Мишка, в плохом настроении – сломалась любимая удочка. «Ничего, Миш, зато завтра на сенокос поедем!», - попытался приободрить внука дед. Дедука очень любил пору сенокоса, несмотря все её тяготы, и искренне верил, что и остальные эту любовь разделяют. Мишка попытался изобразить кривую улыбку. «Пойдём, покажу, что я для тебя смастерил!», - сияющий дед, с видом именинника, поволок Мишку за погреб и торжественно вручил ему маленькую, совсем как у взрослых, косу.
- Ого!, - восхитился брат, - Прям как настоящая!
- Так она и есть настоящая!, - торжественно объявил дед, - Теперь ты будешь мне помогать косить сено!
Мишка сделал очередную попытку изобразить энтузиазм. Я, стоя рядом, гнусно захихикала. На следующий день бабушка собрала нам харчи – варёную картошку, яйца, сало, чёрный хлеб, зелёный лук, малосольные огурчики, бутылку холодного молока, компот, сладкие пирожки. Насыпала соли в чистую стеклянную баночку из-под какой-то мази, положила каждому по железной кружке – деду пол-литровую, мне – поменьше, а Мишке совсем малюсенькую, с ягодкой на эмалированном боку. Нехитрая деревенская снедь на свежем воздухе, в лесу, делалась волшебно вкусной и съедалась в мгновение ока. Мы погрузились в арбу и отправились в путь. Ехать было недалеко – километра три. Дед положил в арбу охапку свежего душистого сена, чтобы было удобней ехать. Мы с братом развалились в телеге почти как короли. Если, конечно, королям доводилось наблюдать как их верный королевский конь периодически приподнимает хвост и делает свои делишки прямо перед их носом. Может, это было и не очень-то вежливо со стороны Ерика, но он не задумывался о правилах хорошего тона, а бодро трусил мимо озера Круглого и лужайки с разнотравьем, на которой давно уже давно ржавела оставленная кем-то запчасть от комбайна, называемая Мишкой, почему-то «сойсойка». Потом наш возок миновал «хрущёвскую целину», отведённую колхозом под сахарную свёклу, и заброшенную по причине неплодовитости. Потом миновали Немецкую Гатку (озерцо-лужицу, где, якобы, когда-то утонул немецкий мотоцикл), упёрлись в хвойный лес, повернули налево, потряслись по ухабам и, наконец-то добрались до Лыковой Мельницы – полянки возле реки Кардаил. Самой мельницы и мельника Лыкова в этом месте не было со времён Царя Гороха, но название сохранилось.
Дед припарковал мерина возле речки. Было жарко, мы разделись, побросали одежду в арбу, собрались охолонуться в речке, забросить удочку перед покосом. Дед хотел распрячь коня – попастись, но замешкался, распутывая удочку. Ерик меланхолично потянулся к клеверу. Вдруг с цветка, прямо на нос коню прыгнула саранча. Ерик подскочил, дико заржал, задрал хвост, и перейдя на форсаж, понёс арбу в сторону деревни. Дед остался стоять на месте в трусах и с удочкой в руке.
Мы залюбовались дивной картиной – галопирующий Ерик, развевающиеся хвост и грива, телега, завалившаяся на два правых колеса, в то время как два левых зависли в воздухе. Через пару секунд конь превратился в точку на горизонте, оставив на дороге лишь облачко пыли. А мы всё ещё стояли посреди луга в трусах, остолбенев. Ветер развевал пустой крючок на удочке в руках деда.
«Ну, пошли!», - скомандовал Дедука, выйдя из ступора. В раскалённый июльский денёк мы побрели по пыльной дороге, собирая вдоль обочины трофеи, выпавшие из занесённой арбы – бутылку с молоком, три разнокалиберных кружки, баночку с солью. Сумки у нас не было, поэтому найденный скарб приходилось тащить в руках. Дед нёс на плече удочку.
«Здарова, Михал Дямьяныч!», раздался сзади весёлый голос. С нами поравнялась телега, запряжённая каурой кобылой. Правил ею бывший дедов ученик.
- Порыбачить ходили?, - зубоскалил ученик, оглядывая наш экзотический вид. Дедука молча глянул на него так, что тот поджал гузку: «Можа, подвязти?».
«Ага!», - хором ответили мы с Мишкой и не мешкая полезли в телегу. Возле «хрущёвской целины» мы заметили стремительно приближавшегося к нам Ерика с возом. Арбой правила бабушка. «А вот и Таиса Ляксандровна вас встречает», - обрадовался Петро.
- Слава Богу! Живы-здоровы!, - издалека закричала нам бабушка. Она была во дворе, когда к дому прискакал Ерик с пустым возом. Бабушка, перепугавшись, приструнила Ерика, прыгнула в арбу и погнала коня по нашим следам, всю дорогу читая «Живые Помощи» и «Отче наш».
- Ну ты даёшь, бабушка!, - восхитились мы, перелезая в нашу арбу – Как тебе удалось Ерика поймать?
- Ну вы же помните как писал Некрасов?, - бабушка включила учителя литературы, - Русская женщина и коня на скаку остановит, и в горящую избу войдёт.
- Тем более не простая русская женщина, а советский педагог и директор школы!, - съехидничал дед.
- Ба, а у нас там изба не загорится?, - заинтересовался Мишка? Ты когда за нами поскакала, ничего на плите не оставила?
-Ннооо!!!, - крикнула бабушка, щёлкнула вожжами и Ерик набрал ходу.