Давно это было, ещё в прошлом тысячелетии. Ехали с приятелем из Москвы домой, в Армению, на машине. Был он нереально худ, но невообразимо прожорлив. Когда проезжали Орджоникидзе, (а может, уже Владикавказ, сейчас не вспомню), я предложил ему:
- Скоро слева будет мотель «Дарьял», а напротив него – мангал и беседка. Там неплохой шашлык, я пробовал. Давай перекусим.
- Нет, не надо,- запротестовал он,- давай поскорее до дома доедем!
- Ты меня знаешь, я, в отличие от тебя, не кишкодав. Смотри, чтоб потом не скулил,- предупредил я.
- Нет-нет, не останавливайся, - настоял он.
Но когда подъезжали к Тбилиси он предложил, пряча лживые глаза:
- Давай заедем куда-нибудь, музыку послушаем. Обожаю грузинскую полифонию!
- Не строй из себя меломана! Купим в первом же ларьке хачапури какой – нибудь, сожрёшь, и будет тебе счастье,- не купился я на его фарисейство.
- Нет, нет,- заартачился он, - я хочу музыку!
- Хорошо, - уступил я,- но дальше поведёшь сам. Я не люблю слушать музыку на трезвую голову.
- Нет проблем! – охотно согласился он, и вскоре я остановился у какого–то ресторана. Кабак оказался классным, но малолюдным: только 2 стола были заняты. За одним сидели две пожилые пары, за другим – всего один человек. Но какой!
Он сидел в полуметре от ломящегося от изобилия разнообразной еды стола, еле дотягиваясь до столовых приборов: ближе подобраться мешал живот, такой огромный, что подбородок, точнее – подбородки, покоились именно на нём. Не глядя по сторонам, он молча, сосредоточенно жевал, щёки вибрировали, как у настоящего хомяка.
А люди за другим столом мне понравились: два седых, сухопарых, облачённых в изысканные костюмы-тройки джентльмена и две дамы, немного расфуфыренные, но украшения их были с натуральными камнями, это я сразу отметил: был когда-то ювелиром.
Любезный халдей стремительно принёс нам закуску и заказанный мной солидный графин огненной чачи, после пары рюмок натощак накатило на меня Божественное благодушие, и я перманентно улыбался, но не кому-то конкретно, а так, в пространство, осознавая, насколько прекрасна жизнь, и любил всех и вся. Попутчик же мой агрессивно пожирал всё, что принесли.
Вдруг джентльмены встали, сняли пиджаки, аккуратно повесили на спинки стульев, потом сняли жилеты, вывернули наизнанку и снова напялили на себя. Подошли к музыкантам, один из них протянул им купюру и что-то сказал солисту. Лабухи взялись за инструменты и зазвучала нетленная песня про «агицын паровоз», знаменитая «7 – 40»!
Как они танцевали! Легко, изящно, воздушно, заложив большие пальцы в отсутствие рукавов и напустив на лица сосредоточенное выражение, такие па выдавали, такие коленца выкидывали! Я засмотрелся на них, тая от восторга и умиления, но неожиданный металлический звон прервал эту идиллию и заставил обернуться на себя: оказалось, пузатый сосед обронил вилку.
Уважение к старшим заложено в генах любого армянина: резко сорвавшись с места, я мгновенно подлетел к его столу, поднял с пола вилку и протянул ему. Он кивком поблагодарил, брезгливо отложил её подальше, а после улыбнулся мне и изрёк с желчным сарказмом и жутким акцентом:
- Слуши, эти еурэи такии смишнии! Как толко адын капли вино випиут - тут жи начинают эта свой БЕЗ ДВАЦЫТИ ВОСИМ танцават!