О танго высказывались многие авторы.
Хорхе Луис Борхес писал, что не в силах слушать танго, «во всех подробностях не вспоминая апокрифическое прошлое с его невозмутимостью и страстью, в котором я сам бросаю вызов и сражаюсь с неведомым противником, чтобы без единого слова пасть в безвестной ножевой схватке».
Федерико Гарсиа Лорка, побывав в столице Аргентины в золотую пору этого танца, выразился так: «В Буэнос-Айресе есть что-то необыкновенно живое и только ему одному свойственное: что-то, полное драматического биения, что-то, что несомненно и естественно среди всех его многочисленных народов; то, что взывает к нам: Танго. В сердцебиении всего Буэнос-Айреса звучит танго».
С танго случилась любопытная вещь. Изначально этот танец был довольно маргинальным, его танцевали, что называется, по кабакам и борделям. Но перед первой мировой войной танцоры и музыканты из Буэнос-Айреса развезли его по свету, слегка модифицировав, убрав лишний телесный контакт (получилось «бальное танго»). И даже в таком экспортном варианте танго многих шокировало (как, кстати, несколько ранее было и с не столь экзотическим вальсом). Впрочем, ореол скандальности ничуть не повредил мировой славе нового танца.
Вот что об этой дореволюционной моде на него писала насмешница Тэффи (не слишком даже и приукрашивая):
«Первое гонение на так называемые светские танцы было давно, еще до войны, в 1912-1913 году.
Политическая атмосфера была сгущенная. Сплетались международные интриги, зрели тайные планы, монархи и министры обменивались секретными письмами, заполнившими впоследствии страницы разных оранжевых, палевых и бордовых книг. Революционные сейсмографы показывали глухие толчки и колебание почвы.
Наплывали тучи. Густой, насыщенный электричеством, воздух давил легкие. Многие робкие души уже видели молнии, и, крестясь, закрывали окно.
И вдруг, как это бывает иногда при глубоких воспалениях, вдруг нарыв прорвало совсем не в том месте: Европа затанцевала.
Гимназисты, дамы-патронессы, министры, дантистки, коммивояжеры, генералы, портнихи, врачи, куаферы, принцессы и левые эсеры - встали рядом, вытянули сплетенные руки, подняли побледневшие истомой лица и плавно заколебались в экзотическом танго.
Танго росло, крепло, тихо покачиваясь, словно в сомнамбулическом сне, переступало в новые области, переходило границы новых государств.
Залы всех ресторанов всех стран Европы, все кафе, эстрады, театры, площади, пароходы, скверы, дворцы и крыши домов были завоеваны и заняты танго.
О танго писались доклады, газетные статьи, устраивались диспуты.
И вдруг - первый удар: германский императорский дом выгнал танго. Вильгельм запретил танцевать его при дворе.
Но танго от этого не пострадало. Пострадал только германский двор, потому что вызвал насмешки и сплетни: немецкие, мол, принцессы настолько неграциозные, что хитрый политик кайзер для спасения их эстетической репутации нарочно запретил танго.
Посмеялись и затомились в новых сложных фигурах.
И вот - второй удар. Небывалый, неслыханный.
Всколыхнулся Ватикан. На танго поднял руку сам римский папа и предал танго анафеме.
Страшное волнение охватило Европу.
- Спасать танго!
Были пущены в ход интриги, натянуты нити и надавлены тайные пружины.
Две великосветские пары были приняты папой, демонстрировали перед ним танго и реабилитировали его.
Конечно, великосветские пары, танцуя, имели в виду необычайного зрителя и готовы были ответить за каждое па хотя бы перед вселенским собором.
Тем более, что из каждого танца можно сделать нечто такое, что вас притянут за оскорбление общественной нравственности, или, наоборот, - эстетически возвышенное и прекрасное, вроде пляски царя Давида перед ковчегом (хотя и у Давида, по свидетельству Библии, вышли после этих плясок семейные недоразумения).
Ватикан был обманут. Папа уничтожил свою страшную буллу, снял анафему с танго, и ликующая Европа затанцевала "très moutarde" {лихо (фр.)}»...