Всё чаще в газетах, по телевидению и в интернете нас просят помочь собрать средства для лечения за границей. Конечно, очень жаль людей, особенно детишек, попавших в беду, но ведь у этой медали есть и оборотная сторона.
Если речь идёт о сложной высокотехнологичной операции – а их в России в принципе не делают, – безусловно, нужно использовать шанс, который предлагают европейские клиники. Это безумно дорого, но жизнь-то бесценна. Хотя, к сожалению, во многих случаях шанса нет, о чём честно предупреждают российские врачи. И не берутся оперировать не потому, что не умеют, а просто хотят оградить больного от лишних мучений, а родных – от колоссальных затрат, которые всё равно окажутся бессмысленными.
А люди почему-то считают, что лечение или операция за рубежом – гарантированный пропуск в бессмертие, безусловное исцеление от всех болезней. И готовы выложить за это огромные деньги, собирая их буквально по рублю со всей страны или продавая последнее имущество, квартиры. Но ведь европейские врачи совсем не боги, к тому же среди них тоже попадаются непорядочные люди, которые просто разводят на деньги.
Мои утверждения не голословны, к сожалению, сужу по собственному опыту. Десять лет назад у моих друзей случилась трагедия – тяжело заболел муж моей подруги. Был молодой здоровый мужчина без вредных привычек, и вдруг в 32 год страшный диагноз – рак поджелудочной железы. А у них три дочери-школьницы. Подруга была в шоке, да и мы все, родные, ужасно переживали, готовы были отдать последнее, лишь бы он поправился.
Подруга бросилась к лучшим московским специалистам-онкологам, их приговор был страшным: болезнь запущена, опухоль дала метастазы в печень, больному осталось недолго. Оперировать не отказывались, но дали понять, что это бесполезно.
Но моя подруга – человек активный, пробивной, оптимистка в любой ситуации. Она никак не хотела смириться, постоянно повторяла притчу о лягушке в кувшине с молоком, которая трепыхалась из последних сил, взбила лапками масло, выбралась и выжила. Ругала врачей, называла их не иначе как «наши русские коновалы», жаловалась, что они лентяи, циники, грубо с ней разговаривают. Твердила, что в России просто «никто не хочет брать на себя ответственность», «не умеют ни оперировать, ни выхаживать», «ненавидят больных».
Во Франции живут её дальние родственники, настолько дальние, что они никогда не общались, только что-то слышали друг о друге. Подруга разыскала эту семью, связалась с ними, рассказала о своей беде. Мне показалось, что они были не в восторге от неожиданно свалившихся на них «бедных родственников», да ещё с такими проблемами. Но согласились помочь, навели справки, нашли клинику, где её мужа взялись прооперировать.
Так как он, естественно, не имел ни французского гражданства, ни медицинской страховки, лечить его можно было только за «живые» деньги, да за какие! За обследование, операцию, химиотерапию нужно было выложить такую колоссальную сумму в евро, которую все их семья не только в руках никогда не держала, но и представить себе не могла. А ещё ведь перелёт туда-обратно, лекарства, жить там на что-то нужно. Французские родственники к себе не приглашали, дали понять, что их помощь ограничивается информацией, а уж дальше – как хотим.
Я очень любила подруга, искренне желала её мужу выздоровления, жалела ее и их детей, но эта затея мне не нравилась с самого начала.
Из Франции подруга мне звонила окрылённая: врачи их обнадёживали, подбадривали, никто, конечно, не грубил, все им улыбались. Подруга взахлёб рассказывала, как были поражены европейские медики, увидев результаты обследований, сделанных в России, – снимки, анализы, томограммы… Они ужасались – мол, прошлый век, да как там у вас вообще больных лечат? Она плакала от счастья: «Наконец-то мы попали в надёжные руки, здесь настоящие врачи, современное оборудование. Они обещают, что помогут ему!»
Слушая её, я засомневалась в своей правоте, думала, как же могла я опустить руки, согласиться, что всё бесполезно! Действительно, это только российская медицина бессильна, а в Европе всё на другом уровне, там его вылечат, и никаких денег на это не жаль.
Сделали операцию, провели химиотерапию, которую он перенёс очень тяжело, мучительно – гораздо тяжелее, чем до этого переносил саму болезнь. Им объясняли, что это очень сильный препарат последнего поколения, у которого такие мощные побочные действия, но зато он обязательно поможет.
И правда, потом он почувствовал себя неплохо. Вернулись они домой счастливые, надеялись на лучшее. Он снова вышел на работу, водил машину, приходил к нам в гости, строил планы. А через пять месяцев его не стало. Страшная болезнь всё же догнала его, съела изнутри, полностью отравила организм.
К счастью, он не очень мучился, болей не было, только вдруг навалилась страшная слабость. За две недели до смерти он даже пытался ещё выходить гулять, но сил совсем не было, не мог преодолеть две ступеньки у крыльца подъезда. Он до последнего дня не верил, что умирает, ведь его же лечили «лучшие врачи Европы»! И мы все не хотели верить в неизбежное, увы…
Мы потеряли родного человека. Подруга осталась вдовой, дети – сиротами. Конечно, никто не винит французских врачей, они сделали что могли. Как мне объяснили, на Западе не принято отказывать в лечении, операции самому безнадёжному больному. Там медики работают по принципу «даже если не сможешь вылечить – всё равно лечи».
Наверное, это правильно, ведь надежда умирает последней. Но всё-таки такой принцип больше подходит жителям Европы, за лечение которых платит государство или страховые компании. А российские граждане (к сожалению!) не могут позволить себе такой роскоши.
Подруга попробовала бороться до конца, плыть против течения – и осталась не только без мужа, но и без денег, без надежды решить жилищный вопрос для дочек. Если назвать вещи своими именами, она отобрала у живых, чтобы отдать мёртвому.
Может, и жестоко так говорить, но ведь я вижу, как она мучается теперь от безденежья, не может нормально одеть дочерей, свозить на отдых. Вижу, как страдает её старшая дочка от невозможности выйти замуж, – у её любимого тоже нет своего жилья.
Моя подруга и её дети слишком дорого заплатили за призрачную надежду, которую им дали «оптимистичные» европейские медики.