Или наоборот? Так, может быть, всё вместе? Ни для кого не секрет, что мы переживаем не самые простые времена. И одним из проявлений этого стал резкий переход от бурного ритма какой-либо деятельности к самоизоляции. А с её приходом у многих встал вопрос - а чем, собственно, теперь заняться? Бездельничать? Так от безделья устаёшь ещё похлеще тяжелого физического труда. Я вам предлагаю скоротать время за тем, что, в конечном итоге, делает нас людьми. За искусством. А конкретней, я предлагаю кому-то вспомнить, а кому-то, возможно, и ознакомиться с самыми, на мой взгляд, лучшими произведениями великого поэта Серебряного века - Владимира Маяковского. Лиличка! (1916 г.) Вместо письма Дым табачный воздух выел.
Комната —
глава в крученыховском аде.
Вспомни —
за этим окном
впервые
руки твои, исступленный, гладил.
Сегодня сидишь вот,
сердце в железе.
День еще —
выгонишь,
можешь быть, изругав.
В мутной передней долго не влезет
сломанная дрожью рука
Или наоборот?
Так, может быть, всё вместе?
Ни для кого не секрет, что мы переживаем не самые простые времена. И одним из проявлений этого стал резкий переход от бурного ритма какой-либо деятельности к самоизоляции. А с её приходом у многих встал вопрос - а чем, собственно, теперь заняться? Бездельничать? Так от безделья устаёшь ещё похлеще тяжелого физического труда. Я вам предлагаю скоротать время за тем, что, в конечном итоге, делает нас людьми. За искусством. А конкретней, я предлагаю кому-то вспомнить, а кому-то, возможно, и ознакомиться с самыми, на мой взгляд, лучшими произведениями великого поэта Серебряного века - Владимира Маяковского.
Лиличка! (1916 г.)
Вместо письма
Дым табачный воздух выел.
Комната —
глава в крученыховском аде.
Вспомни —
за этим окном
впервые
руки твои, исступленный, гладил.
Сегодня сидишь вот,
сердце в железе.
День еще —
выгонишь,
можешь быть, изругав.
В мутной передней долго не влезет
сломанная дрожью рука в рукав.
Выбегу,
тело в улицу брошу я.
Дикий,
обезумлюсь,
отчаяньем иссечась.
Не надо этого,
дорогая,
хорошая,
дай простимся сейчас.
Все равно
любовь моя —
тяжкая гиря ведь —
висит на тебе,
куда ни бежала б.
Дай в последнем крике выреветь
горечь обиженных жалоб.
Если быка трудом уморят —
он уйдет,
разляжется в холодных водах.
Кроме любви твоей,
мне
нету моря,
а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых.
Захочет покоя уставший слон —
царственный ляжет в опожаренном песке.
Кроме любви твоей,
мне
нету солнца,
а я и не знаю, где ты и с кем.
Если б так поэта измучила,
он
любимую на деньги б и славу выменял,
а мне
ни один не радостен звон,
кроме звона твоего любимого имени.
И в пролет не брошусь,
и не выпью яда,
и курок не смогу над виском нажать.
Надо мною,
кроме твоего взгляда,
не властно лезвие ни одного ножа.
Завтра забудешь,
что тебя короновал,
что душу цветущую любовью выжег,
и суетных дней взметенный карнавал
растреплет страницы моих книжек…
Слов моих сухие листья ли
заставят остановиться,
жадно дыша?
Дай хоть
последней нежностью выстелить
твой уходящий шаг.
А вы могли бы? (1913 г.)
Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана;
я показал на блюде студня
косые скулы океана.
На чешуе жестяной рыбы
прочел я зовы новых губ.
А вы
ноктюрн сыграть
могли бы
на флейте водосточных труб?
Послушайте (1914 г.)
Послушайте!
Ведь, если звезды зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — кто-то хочет, чтобы они были?
Значит — кто-то называет эти плевочки
жемчужиной?
И, надрываясь
в метелях полуденной пыли,
врывается к богу,
боится, что опоздал,
плачет,
целует ему жилистую руку,
просит —
чтоб обязательно была звезда! —
клянется —
не перенесет эту беззвездную муку!
А после
ходит тревожный,
но спокойный наружно.
Говорит кому-то:
«Ведь теперь тебе ничего?
Не страшно?
Да?!»
Послушайте!
Ведь, если звезды
зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — это необходимо,
чтобы каждый вечер
над крышами
загоралась хоть одна звезда?!
Нате (1913 г.)
Через час отсюда в чистый переулок
вытечет по человеку ваш обрюзгший жир,
а я вам открыл столько стихов шкатулок,
я — бесценных слов мот и транжир.
Вот вы, мужчина, у вас в усах капуста
Где-то недокушанных, недоеденных щей;
вот вы, женщина, на вас белила густо,
вы смотрите устрицей из раковин вещей.
Все вы на бабочку поэтиного сердца
взгромоздитесь, грязные, в калошах и без калош.
Толпа озвереет, будет тереться,
ощетинит ножки стоглавая вошь.
А если сегодня мне, грубому гунну,
кривляться перед вами не захочется — и вот
я захохочу и радостно плюну,
плюну в лицо вам
я — бесценных слов транжир и мот.
Я больше всего восхищаюсь именно этими произведениями, и мне будет очень интересно выслушать ваше мнение не только о ваших любимых произведениях Маяковского, а о нём и его творчестве в целом. Делитесь своими мыслями в комментариях.