Как червячок, я все глубже «зарывался» в бесконечность взваленных на себя сельских занятий. О том, чтобы своими силами разгребать эту кучу – изначально речи не шло – дело требовало помощников, более того – партнеров. Местные на эту роль не годились, поэтому я стал присматриваться к городским переселенцам, пустившим корни в эту землю.
Таковых тут жило несколько семейств, приезжих, в основном из Архангельской области. Переселенцы были непьющие, многие к тому же вегетарианцы. Любили поговорить про совесть, веру и душу; к религии относились с пониманием, но настороженно, считая эту тему делом сугубо личным. С православием они были и вовсе в прохладных отношениях, сомневаясь в актуальности самого института церкви. В почете - были антропософия и теософия, книги Рерихов и религия бахаи. Я в свое время читал много разного, но от такой литературы Господь миловал: совершенно невообразимый язык, мало похожий на русский, делал чтение невозможным.
Главу одной такой переселенческой семьи - где мы гостили зимой и парились в баньке – я пригласил на роль начальника стройки. Высокий, худой и долговязый, с копной волос ячменного цвета, с обаятельной и слегка виноватой улыбкой он чем-то напомнил мне Пьера Ришара. В целом, он оказался замечательным, интересным, легким в общении человеком. Мы нашли общие темы и подружились семьями.
Отличия в идеологии на тот момент меня не смутили, а отношениям они не мешали. Наши новые знакомые взялись помогать нам не только со стройкой, но и с документами, сами договаривались с местными жителями, кормили нас; у них мы и ночевали, пока не обустроились на новом месте. За все эти хлопоты я установил им семье зарплату более тысячи долларов в месяц. Для сельской глубинки середины нулевых годов это было очень немаленькой суммой.
А деньги моим новым знакомым были ох как нужны! Их семья переехала в эти места где-то в середине девяностых. Переезд можно было счесть вынужденным: прежний домик стоял прямо на трассе, по которой шли нескончаемые потоки фур-длинномеров. Домик был целиком деревянный, старый, готовый вспыхнуть в любой момент, как мнилось молодой семье. Дом продали; все имущество, вместе с тремя дочурками, погрузили в старую «Газель» и отправились в путь – искать, на что Господь укажет.
Неведомый путь Господень привел их сюда; одинокая бабуля незадорого сторговала старенькую хибарку у подножия холма, на котором стоял храм Николы Угодника.
Работы в селе не было ни для кого, особенно для приезжих. Да и местным за нечастые строительные дела платили жалованье исключительно в жидком виде. С землей новые поселенцы особенно не возились, да и живности у них не было никакой, поскольку живность на селе содержится из вполне определенных соображений. Но мои друзья не то, что резать, даже эксплуатировать в своих целях милых живых существ считали неэкологичным и недуховным делом. До кучи, мне был приведен весомый аргумент против содержания домашней твари: что смерть, к примеру, домашней козочки может нанести серьезный урон неокрепшей детской психике. Я не спорил: у всех свои убеждения. В сарае обитала лошадка, относившаяся скорее не к живности, а к членам семейства. В уход за ней семейство вкладывало всю свою душу. В целом, жизнь этой семьи была хорошим примером, как при минимуме затрат достойно организовать быт, досуг и воспитание детей.
В гости друг к другу мы ходили часто, да и хозяйственные заботы заставляли. Темы общинности, духовности, простоты и добрососедства были, наверное, нам одинаково близки. Говорили мы и об экологических поселениях, сама концепция которых как раз и основывается на этих принципах. Ведь замечательно, когда собираются единомышленники, стремящиеся возродить русское село...
В экопоселения я даже съездил. Почитал о них, полистал «Звенящие кедры» Владимира Мегре – своеобразное «евангелие» этого круга. Гектар земли, сарафаны, дети, лошади, хороводы... Община. Простые и доступные идеи, способные уложиться даже в той голове, что не особо обременена мыслями. Но за этой немудрящей простотой виднелись некие шоры, без которых большинству адептов экологического бытия жилось бы явно некомфортно.
Как отмечал академик Иван Забелин, исследователь русской старины, до революции крепкий мужик-середняк владел десятком тысяч хозяйственных навыков. Семья у него превышала дюжину человек, средний участок – не меньше шести гектар, а на бескрайних сибирских просторах – и до девяноста.
А ныне хозяйствовать уезжают семьи интеллигентов из нескольких человек в места, где нет в помине ни работы, ни коммуникаций, ни перспектив, и собираются на века обустраивать родовые гнезда. Интеллигенты, которых я знал, в лучшем случае умели забивать гвозди.
Тем не менее, мечта поманила многих. Из множества попыток «возвращения к истокам» удалось в России не более двух десятков – да и в тех поселениях жизнь продолжала скорее теплиться, нежели бить ключом. Людей в экопоселениях было тоже десятка по два, не больше (исключение составляла духовная община, обустроенная Виссарионом под Минусинском: там счет шел на тысячи, но про нее – разговор особый). Проблемы внутри поселений были примерно одинаковы, и обстановку в них вполне точно передает описание Ричарда Олдингтона почти вековой давности:
«– Опрощенцы?.. Ах да… там была такая компания, они бежали от ужасов века машин… ну, знаете, обычная публика, артистические натуры, поклонники Рескина и Уильяма Морриса…
– Ручные ткацкие станки, вегетарианство, длинные платья с вышивкой и брюки из шерсти домашней выделки с Гебридских островов?<...>
– Предполагалось, что они будут жить очень просто, часть дня заниматься физическим трудом, а остальное время – искусством, разными ремеслами и литературой… <...>
– И чем все это кончилось?
– Да что ж, те, у кого не было средств, стали очень нуждаться и все время занимали деньги у двух или трех состоятельных членов общины. Произведения искусств и ремесел не находили покупателей, земля почти ничего не давала. Потом как-то так вышло, что община разбилась на группы, пошли вражда, скандалы, сплетни, каждая клика уверяла, что другие своим эгоизмом губят все дело. Потом жена одного богатого члена общины сбежала с другим опрощенцем, и остальные богатые страшно возмутились и тоже уехали, и община распалась. Вся деревня радовалась, когда эти опрощенцы уехали…».
В нашем случае отношения переселенцев с местными складывались не столь враждебно, но не сказать, чтобы просто: определенная дистанция ощущалась.
В одном приезжем семействе, например, детишек выгуливали по улице полностью голенькими – «чтобы кожа дышала». Старшей девочке на тот момент было уже около девяти лет. Одну из прогулок видел я сам, и это изрядно меня смутило, хотя виду я не показывал. Как относились к такому местные – не знаю, но в селах обычно не принято выходить на улицу даже в исподнем.
Мир дочерей моей знакомой семьи, не ходивших в школу, был отдельной реальностью – волшебной, как в советском фильме про Бэмби, идеальной и ненастоящей, с принцами и единорогами. Безусловной заслугой родителей была детская мультстудия: если первые ее опыты делались буквально «на коленке», то через несколько лет студия вышла на уровень международных конкурсов. Моих мальчиков лепка тоже захватила; помню первые их опыты – крошечные косточки для пластилиновых собачек.
Но вот сюжеты у девочек были непростыми. Особенно мне запомнился один, про рыцаря и дракона. Огнедышащий дракон убивал рыцаря в поединке, а юная девушка, протянув дракону некий плод, завладевала его душой и уводила, надев поводок на шею.
Неожиданную трактовку такому сюжету дал известный кинорежиссер и писатель из Питера, гостивший тогда у нас: «Обычно во всех эпосах девушку приносят в жертву дракону, а рыцарь избавляет ее от смерти. А тут – случилось обратное! Вы не боитесь, что ваша дочь разыграет этот сюжет и в жизни, сделав выбор между рыцарем и драконом?» Вопрос повис в воздухе, тему мы замяли, но в памяти она осталась. Насколько безобидно воспитание детей в идеальном мире? Избавит ли это от их внутренних драконов?
Продолжение следует
Читайте также
Смотреть далее http://анабасис.рф