О лжи марксизма можно говорить долго, но не здесь и сейчас. Надо только разделять марксизм, как социальную теорию и систему, и марксизм, как метод анализа капитало-центричных систем и метод разворачивания познания (в отличие ещё и от метода переноса и комбинирования реальности или «превращённости форм»). Между способом и результатом стоит субъект. Нет прямой связи и индульгенции верности между декларациями, установками, методом с одной стороны и советами, проектами, с другой. Между ними стоит субъект, его опыт, подсознание, традиция, интересы, саморефлексия, честность...
Марксизм – болезнь; ментальная болезнь. Мышление становилось линейно-выборочным и зависимо-агрессивным. Оно не замечало противоречий в себе и уровней Бытия. И оно – самозащищалось, защищая Маркса; закукливалось… Чтение Маркса порождало синдром жертвы. Есть ещё такой синдром – когда жертва защищала своего насильника. Здесь – то же, но в ментальной сфере. Сдававшие так называемую «политэкономию социализма» буквально физически ощущали бред и насилие; до тошноты…
Когда против капитализма – не обязательно предлагать марксизм! Это болезненное зацикливание. И не обязательно ломать или отнимать; то есть экспроприировать. Надо творить процессы механизмов, прокладывающих будущее. Творить – из высших смыслов – те настраиваемые механизмы, которые будут простраивать будущее (см. далее). Рыночное – не обязательно либеральное. Плановое – не обязательно социалистическое. План и рынок – это своеместные механизмы экономики.
Наука, как институт рационализма и реализма, имеет одно безусловное качество. Она должна давать (показывать, обеспечивать) адекватную практику. Этого нет – значит, фантазия, или пропаганда, или дезинформация... Классическая политэкономия (после А.Смита) – это не теория экономики, как таковой! Потому-то она в созидательной практике не применима! Никчёмность политэкономии доказана и опытом сталинского (а не марксового) строительства СССР; до 1929 года, как ни пытались, ничего не получалось. В конечном итоге Сталин и потребовал пересмотреть схоластично-мертвящие «необходимое и прибавочное время», через которые в практике пытались реализовать «трудовую основу стоимости». СССР, то есть реальный социализм строился не по Марксу. И вообще, СССР – не экономический, а цивилизационно-исторический феномен. Марксизм для всех участников драмы был прикрытием. В сути СССР строился вопреки Марксу. А терминология была та, которая была политически удобна.
Талантливое дитя политэкономии превратили в монстра, тиранящего своими пустыми претензиями. Если же вернуть ему позитивность, то надо вернуться к вопросу о предмете, о содержании политэкономии. Чем она занимается, что изучает? Какими понятиями и смыслами оперирует? Прежде всего, она рассматривает отношения в рамках экономической деятельности, и более – социально-экономической, то есть уходит в сторону политических сил, исходя из экономических факторов. В этом однозначном направлении – от экономики к политике и без влияния культуры – слабость, неадекватность. Но и можно расширить предмет, явив понимание многосторонности движения; одновременно выйдя из «коробочки» столкновения Труда и Капитала. А ключевыми, рабочими понятиями политэкономии являются – отношения, силы; или по-современному – информационно-мотивационные процессы и факторы производства. Можно также попробовать назвать пункты изучения/мониторинга предмета политэкономии:
- общесистемные макро-показатели (пулы) – экономические макро-параметры
- субъекты принятия решений – политические макро-силы
- мотивация групп – макро-отношения
- расположение сил производства
- средовые механизмы политики и экономики.
Конечно, это можно отнести к макро-экономике. А чем тогда заниматься полит-экономии?? То-то и оно... И всё же именно политэкономия уходит в область мотивации, в область интересов. Но с этой спецификой может быть она неправильно называется? Может быть это всё же предмет социологии? (Кстати, на Западе, где знают своих, Маркса и держат, прежде всего, за социолога.)
И ещё. Начав говорить – с названий первых трактатов – о цели и средствах богатства, так называемые учёные сделали науку не экономику, а хрематистику; и тупиковой, раковой ветвью на ней стала политэкономия. При этом хрематистическая сущность исказила предметные пропорции. Она раздула разделы маркетинга и закрыла узел распределения, нахлобучив на него политэкономию и идеологию. А эти двое наполняются значением – от значения споров о так называемых капитализме и социализме. Эти политизированные понятия – предпоследнее, что даёт некоторую предметность политэкономии. Последнее – понятие «стоимости»; схоластические споры вокруг чего уже образовали «последнее прибежище (в обоих смыслах) политэконома». И с такой картиной мира нас ждёт крах (кто бы из-за значительности не эксплуатировал «политэкономию»)...
Что ж, теперь надо попробовать всё же узаконить место предмета – то есть к чему отнести политэкономию? Она – часть науки Экономики? Или ей, как некой самостоятельности, дать другое имя?.. Бог весть, и пока не наше это дело. Но вот самостоятельного то дела по факту у неё нет, но есть смешение и вмешательство в другие предметы. А как тогда называются люди, которые выдумывают себе деятельность, которые выдумывают значение?..
И есть другая философия экономики, другой научный подход и предмет, которые имеют и сохраняет метафизические связи и смыслы. Их экономические категории следуют целостности бытия. Например, они утверждают, что стоимость производна от ценностей общества. А единица экономической стоимости совпадает с денежной единицей лишь, когда считается по экономике в целом; то есть мы можем говорить о соответствии единицы стоимости и денежной единицы, лишь рассматривая экономику целостно (в том числе по полной балансовой формуле типа «СЭ-ПТИ», см. далее)!
И этот предмет – не политэкономия, выше политэкономии, как частности. При этом он совершенно проектен, практичен, в отличие от абстрактно-схоластичной политэкономии. В нём выстраиваются прямые связи от метафизики к механизмам. И название его должно быть другое, по аналогии – мета-экономия.
Политэкономия – исторически – это классовая теория периода капитализма, которая рассматривает экономику, как ведущую, определяющую, выделенную социальную сферу в столкновении неких полярных сил и интересов. Надо оставить это понятие капиталистам, в том числе идеологам марксизма. А понимание экономики на верхнем уровне бытийного взаимодействия – это мета-экономика...
Политэкономия, как нечто развивающееся просуществовала недолго, 100 лет; а далее голем просто поддерживался советскими «учёными». Причём было 2 возможности вдохнуть жизнь в умирающего. Но они стали просто фактом борьбы «первых вождей» за революционный дух теории, за не размытие революционности. Это были 2 конфликта: Маркса и С.Подолинского, Ленина и Р.Люксембург. С.Подолинский – молодой учёный-естественник, медик – попытался подсказать маэстро мавру действительный, естественный источник прибыли на земле, источник производительной мощности и всякого продукта, но увы. А если бы получилось, то человечество обрело бы базу равновесного развития вместе с качественной формулой, второй, аналогичной формуле А.Смита (см. дальше), но не стоимостной, а вещественной. Р.Люксембург – одна из пары валькирий германской социал-демократии – указала на естественный предел развития капитализма по причине конечности планеты; и это вызвало отповедь Ленина, поднимавшего классы на борьбу с капиталом. Не приняв этих естественных, разумных взглядов, политэкономия потеряла научные опоры, потеряла шансы выработать нормальные, реальные политические стратегию и тактику, потеряла возможность ввести в круг политики/экономики технологические аспекты. Если бы это состоялось не было бы сталинского тупика противопоставления и поиска приоритетов между так называемыми производительными силами и производственными отношениями, проявленного в известной работе «Экономические проблемы социализма в СССР» (1952г.) В результате марксистская схоластика помешала в СССР нормальному развитию науки и технологий.
Политэкономия – это то, что всем своим аппаратом, подходом, дискурсом, скрытием обслуживает столкновение без результата. Таков эффект всего искусственного. В реальной, целостной социальности нет того выделенного мира, только который и описывает политэкономия – во взаимосвязи своих определений. Но раз она есть искусственная – просто в некой сетке понятий и схеме отношений – она и мир создаёт искусственный, закрывая при этом нормальную предметность. Узел Распределения экономического процесса в официальной науке до сих пор не осмыслен в постановке целостного развития общества (и самой экономики). И при этом это передано политическим идеологиям и политэкономии. Тем самым он закрыт от науки, и это мы видим в бесконечных, длиною в век, повторяющихся парламентских и других шоу-дебатах. Политэкономия – симулякр – и порождает несущее, прикрывающее чьи-то выгоду, амбицию, привычку невежество. И в этом она есть научный ресентимент. Западный проект (капитализм) порождает ресентимент и в людях, и в знании.
Дело даже не в том, что мы представляем политэкономию классовой наукой, то есть построенной на противопоставлении неких выделенных объектов (сущностей, категорий); даже если всё же отдать её предмету связь пределов капитала и планеты. Политэкономия сейчас – это некая социальная философия во взгляде на общество и историю только от экономики, с приоритетом экономических отношений. Она рассматривает некий «базис», а всё остальное выведено в следствие.
Всегда есть – контекстно, по обстоятельствам – первичное и зависимое, но в рамках целого! Необходим взгляд от целого к части, от общества (и более того – от мироздания) – на экономику! Учитывая же сложившуюся историческую данность позиции политэкономии, вынуждены сказать, что такой односторонний взгляд не адекватен!
И всё же, чтобы наполнить беспредметное понятие политэкономии неким содержанием, то это может быть только взгляд на политику через экономику. Но тогда это часть политических наук, как экономическое нормирование, экономическая причинность политики, экономическая мотивация в политике. И это строже политологии, как спекулятивного разбора политических мотивов. Это экономическая политономия, экополитономия, экономполитик, или – оставим – политэкономия. Как уж нравится. И именно этим предметом, например, глубоко занимается М.Хазин ([1]); и его анализ реальной политики эпохи позднего капитализма потому так интересен, эвристичен, адекватен.
Впрочем, для объемлющего предмета мудрого, правильного экономического поведения в множестве общественных и природных обстоятельств, для дисциплины, изучающей и формирующей такое понимание и поведение, должно, наверное, быть полное название. Есть социо-природные аспекты устойчивого развития. К ним относятся и экология, и экономика, и этика, и эстетика – э-заботы человечества. То есть в пул изучаемых и учитываемых факторов входят и природопользование с хозяйствованием, и физиология и психологией, и социология с культурой, и политика с управлением. Как это назвать? Экософия...?
(Всего доброго)
[1] Претензия вскрытия природы терминального кризиса капитализма, как кризиса падения эффективности капитала (да ещё в связи с конечностью планеты) не нова; это то же падение нормы прибыли, которое зафиксировано в анналах марксизма. Но это интересно, эвристично в соединении с динамикой технологических зон...