Эх, жаль, что до этого громкоговорителя добраться нельзя. Я бы гаду, что так чисто по-русски шпарит, гранату за шиворот засунул и чеку выдернул. И жаль, что у нас своего матюгальника нет, а то бы фрицы много интересного и себе и своих родственниках узнали. И такая злость меня взяла в этот момент, даже зубами заскрипел, и вдруг слышу:
- Что, гады, Родину предлагаете нам продать? Родину и Кузькино за жизнь и постель теплую? Так ведь Родина наша - это мать таких русских деревенек малых и городов больших, это мать каждого из нас. И вы хотите, чтобы мы продали её за три тарелки каши в день? Да я лучше землю жрать буду!
Это говорил наш вчерашний дед. Он стоял в полный рост на башне подбитого танка. Пиджачок кургузый расстегнут, борода развевается, волосы взъерошены. А голос его, не то чтобы громкий, но слышен был каждому, и не просто слышен, в самую душу забирался, что-то трогал там такое, чего казалось уже и нет вовсе. Все замерли, слушая деда, поразительно, но даже немцы вроде как затихли. А видели бы вы лицо Виталий Палыча…
- Родину нашу захотели?! – продолжал дед. – Ну, так мы вам её покажем. Мы вам такую Кузькину мать покажем, что долго помнить будете и кровавыми слезами плакать. Сейчас я вам сынки подсоблю, видно пришел и мой черед снова Родине послужить…
Выстрел был почти не слышен, но дед вдруг замолчал, пошатнулся, схватился за грудь и неловко осел на башню. И показалось мне, что это не в деда выстрелил фашист, а в мамку мою, которая по утрам хлеб такой душистый печет, в сестру Клавку с которой дрались мы по малолетству часто, в соседа одноногого, деда Митрича, который мне весной кораблики деревянные делал, в мостик над нашей речкой, в рощу, что за холмом, короче говоря, в самое дорогое, что есть на свете…
Смотрю, поднимается из окопа наш лейтенант безусый, пистолет из кобуры достает и как заорет: «За мной! За Родину! Ураааа!»
«Урааааа!» Что я вам скажу, ребята, я был не раз в рукопашной, но такой никогда не видел и даст Бог, не увижу больше. Страшная это вещь - рукопашная, но страшней той, под деревенькой Кузькино, не помню. Не знаю как, но выцелил я командира немецкого из своего ружья и разнес его с одного выстрела бронебойным в клочья, а потом…
Короче, отбили мы свои окопы назад. Как, помню плохо, а вспоминать не хочу. Саперная лопатка по рукоятку в крови, руки в крови, зубы в крови, про штык я вообще говорить не буду. Немцы дрогнули, драпанули назад, только каблуки подкованные сверкали. Откатились подальше, залегли и ждут чего-то. Хотя ясно чего – подкрепления. Пускай ждут, время на нас работает. Стрелки в нашу сторону тикают. Пусть полежат гады…
Деда мы по его просьбе в церковь отнесли. Под иконами положили. Как они здесь сохранились, ума не приложу. Пуля ему в грудь попала. Я как увидел, сразу понял не жилец. Послали за санитаркой. А дед ждать её не хочет, бредить начал, твердит, что времени мало и просит ему на колокольню помочь подняться, даже приподнялся немного, но тут силы его и оставили, тогда он рукой так махнул, мол нагнитесь пониже и прошептал:
- Думал, я это сам сделать, но не судьба видно. Не пустили, нельзя мне значит. Видно, сынки, вам самими придется. Отвоевал я свое, отвоевал… Помните, я про Китеж-град рассказывал?
Я кивнул, а дед продолжил:
- Городу нужен звонарь. Без колокола никто… Таков зарок… Но звон этот только в бою слышен, когда сил держаться больше нет, и смерть рядом стоит. Хотел сам, но нельзя. Как германцы снова попрут, ударить надо, обязательно. Учитель, возьми на память это, – дед полез за пазуху и вытащил нательный крест. - Он тебе путь укажет и веру даст. А ты, солдатик, возьми мой мешок, только с умом им пользуйся, не хвастайся сильно… И помните городу нужен зво…
Кровь у него пошла горлом, и дед затих.
Похоронили мы его у восточной стороны церкви, так чтобы первые лучи солнца могилу освещали, и чтобы немецкие снайперы не положили нас с Виталий Палычем рядом с Дедом, пока мы могилу роем. Рыли мы молча. Опускали в землю, тоже молча. Виталий Палыч хотел, что-то сказать, но передумал.
- А ведь мы так и не спросили как его зовут, – сказал я.
Продолжение следует...