На одном из фестивалей я нашла в кустах рояль. Ладно-ладно, рояль – художественное преувеличение. Фортепиано. Маленькое, расписанное гуашью. Когда я встречала инструменты, превращённые в предмет декорации под самих себя, они обычно были уже убиты. Клавиши заклеены или выдраны (зачем декорации клавиши), а если издавали звук, то такой, что лучше бы им молчать.
А это оказалось живым. Около него толпились люди, слышался смех, до меня донеслись незатейливые звуки собачьего вальса. «Фа диез в первой октаве немного залипает. А в целом ничего.»
Смиренно дождалась своей очереди. Уже предвкушаю триумф: «Сейчас как жахну! Рахманинова! Брамса!»
Наконец погружаю руки в инструмент. Фортепиано обрадовалось, видимо, собачий вальс ему самому порядком надоел. Отзывается, умничка моя. Слышит, чувствует меня. На секунду сливаюсь с ним. Разгоняюсь на октавном пассаже, набираю звук и темп и… На самом пике левая рука предательски соскальзывает.
Оглядываюсь в толпу. Секундный восторг в глазах сменяется разочарованием. «Ну ничего! У меня ещё Брамс в репертуаре.»
Первые звуки «баллады». Окружающего мира для меня уже не существует. Мы в средневековье, следуем за чудаковатым странствующем рыцарем с мечом наперевес. Тихий, но твёрдый голос инструмента ведёт меня. Я иду за ним. Бегу за ним. Не успеваю!
Нет, второй раз я не сорвусь. Что там дальше? Переход в ре мажор? Что там дальше, чёрт подери?
И вот мои руки снова внизу.
– Не можешь доиграть, не садилась бы, – шипит кто–то в толпе. Человек в очереди за мной смущённо мнётся. Намекает: пора уходить.
Упрямо продолжаю играть. Дохожу до пятой строчки… да чтоб его! Смущённо освобождаю инструмент. Щёки горят. Только бы из знакомых никто не слышал моего фиаско. Только бы не слышал!
«Давно не занималась. И музыка мстит, что выбрала спутницей жизни не её. Музыка не прощает равнодушия и лени.»
– Клавиши залипают. Звук дубовый. Фальшивит, – бормочу зло, на фортепиано стараюсь даже не смотреть. Подвело меня, обмануло! В мозг навязчиво лезет поговорка про плохого танцора, которому всё жмут кроссовки.
– Саша, Саша, – слышу мамин голос. Она, наверное, слышала всё до последней ноты! Становится ещё паршивее, – Смотри, там мастер класс по изготовлению глиняных свистулек-уточек!
Неохотно плетусь мастерить уточек. Втягиваюсь, уточки – это прикольно. Потом, мастер-класс по бисероплетению. Потом…
Фортепиано то и дело зовёт меня звуками собачьего вальса, лёгким трепетанием детских мазурок. Манит негромким чистым пением. «Подумаешь, слетела, какая разница? Нам было так хорошо! Ну, поиграй на мне! Тебе же самой хочется!»
Пару раз, даже силюсь подойти. Вспоминаю: не можешь доиграть, не садилась бы. Я не уверена, смогу ли? Так и не подошла.
***
Вечерний гала концерт полностью вытеснил все мысли о маленьком разрисованном инструменте. Певцы, акробаты, танцоры в невероятных одеждах! Фаерщики, укротители пламени, сражались на огненных кистенях.
Замирал дух. Я жадно впитывала происходящее, боясь хоть на мгновение отвести взгляд. Хотелось всё впитать, увезти с собой в безфестивальную жизнь. Не скоро увижу что–то похожее, ох не скоро!
Грандиозный салют закончился не менее грандиозным ливнем.
Бежали до палаток в каком–то радостном возбуждении, как пьяные. Притаились внутри, слушали, как крышу атакует разъярённый дождь, не в силах до нас добраться. «Ах, как она пела. А шоу на ходулях? А фаерщики! Ты когда-нибудь видела что–то подобное?» – шептались мы с мамой чуть ли не до самого утра.
Лишь свернувшись в спальном мешке, подумала: «А как же расписное фортепиано? Там дождь… Нужно...» – что именно нужно додумать не успела. Усталость подавила вялый импульс подняться. Я на секунду прикрыла глаза и провалилась в вязкую пустоту.
***
Выражение маминого лица не нравится. Совсем не смотрит на меня.
– Саш. Ты не ходи сегодня к фортепиано. Не играй.
– Почему? Даже если я слечу, – начала я.
– Его не накрыли на ночь. Даже крышку не закрыли. Дождь…
Не слышала, что она сказала дальше, потому что уже бежала к инструменту.
Его было почти невозможно узнать. Расписные узоры смазались. На клавиатуре до сих пор не высохла вода.
В каком-то оцепенении опускаю руки на клавиши. Не знаю, что я надеюсь услышать. Нельзя было определить ни ноту, если это вообще можно было назвать нотой, ни тональность. Вместо первого аккорда Рахманинова раздался звериный, совершенно не музыкальный, крик.
Вода проникла внутрь, вода разъела внутренности, вода убила. Кто-то поленился накрыть его, даже не закрыл крышку. Одно движение рукой. Сволочь!
«А ведь ты тоже могла бы вернуться, могла бы проверить, могла бы закрыть, – ехидно зашептал на ухо внутренний голос, – Фортепиано ждало тебя целый день. Помнишь?»
Болезненно сжалось что-то в горле.
Попрощалась я с ним пассажем Рахманинова. Тем, в котором мы слились прошлым утром. Инструмент закричал, как будто бы его ударили ножом. Я не смогла доиграть. В этот раз не потому что слетела рука.
***
Вещи мы с мамой собирали молча. Под последние конвульсии инструмента. Даже самый заядлый любитель музыки не различил бы в них мотив собачьего вальса.
