Аклод был рослым детиной, за два с половиной метра, перещеголявший чуток «сверстников», его еще в имтауне, социальном комплексе взросления, называли «ботинок», из-за слишком вместительного шага, за которым остальные не успевали, если шли рядом. Шаг вмещал устремление, необходимость движения для какой-то цели, с раннего детства эмзиды учились ходить, передвигаться уверенно и даже стремительно, это входило в программу общей физической подготовки; то также, и не иначе, для воспитания личности, которой прежде всего следует учиться устремленности. Такая спортивная ходьба начинала каждый новый день обучения в школах, так было по всей планете, потому что мир Редукта был единым миром, так было всегда, расстояния роли не играли, ибо, сколько себя помнили, исторически, эмзиноиды всегда сообщались друг с другом, как бы ни были разбросаны по планете социальными группками.
Давно минули века первобытнообщинного строя, они освоили науку, было искусство, но скорее признаковое, никому бы не пришло в голову, скажем, написать этюд, набросок, тем более портрет или срисовать живописный уголок природы, но только если возникала нужда в чертеже, тут и обозначивался особый подход, действительно искусство живописания по лекалам и трафаретам, специальным линейкам (чапсам), которых насчитывались сотни для разных нужд, с непомерным количеством вариантов всяческих делений и отметок, они даже кирпичи при строительстве обмеряли по нескольку раз и несколькими «чапсами», для достоверности соответствия чертежу. Не все кирпичи были одинаковы, но суть не в этом, а в том, что принадлежность каждой детали стене, или потолку, или полу, также какому-либо выступу, должна четко координироваться с чертежом вплоть до миллиметра. Зачем так строго? Но... ведь чертежи делались весьма скрупулезно, с искусством, с воодушевлением, как же исказить чертеж уже в строительстве? И архитектура их была не для радости глаза, а скорее с учетом некоей технической потребности, начиная с того, на каком именно расстоянии должны находиться соседние дома. До миллиметра, именно так. Верно, пласты земные подвижны, но дома не строились непосредственно на ее поверхности, либо готовилась площадка из высокотехничного бетона с подвижной арматурой (добились эффекта стяжки внутри бетона, то есть, металлизированная вставка при деформациях плотнее «входила в себя саму», только укрепляя дополнительно конструкцию), либо сваи, но сваи вбивались по «угловым» сторонам дома, и глубоко, а котлован засыпался плотной дегабазальтовой стружкой, отходом от производства искусственных минералов, в результате чего получался базальт, как отход, и «дега» и означало — искусственный. Засыпался по особой «сейсмической» схеме, чтобы поглощать на себя энергию подземной вибрации. В этом смысле мир был спокойный довольно-таки, но как вероятно на многих планетах (они предполагали) имел свою «дозу» глубинной природной активности.
Дома были почти полукруглыми, со сглаженными углами, сваи как раз и прятались в этих обтекаемых нишах, закрытые намертво застывшей массой строительной бетонопены. Сторон у дома могло быть «сколько угодно», зависело от величины дома и назначения. Он мог изгибаться, и даже «блуждать» в надстройках, иногда зависая вторым этажом над поверхностью земной, будто некий великанский зверек, что сел будто бы прямо, но отвернув голову в сторону на длинноватой шее, вытаращился в даль. Часто и подпорочные колонны в таком случае не ставили, ибо вся конструкция была продуманно прочна, весьма цельна, устойчива к сейсмическому толчку. Это был не «дом», а прямо-таки растущее из земли чуть ли не природное образование, типа дерева, и как им удавалось достигать такого визуального эффекта, просто дивно.
В высоту дома не строили, ограничиваясь двумя-тремя этажами; их «высотки»... то были заглубленные под поверхность «стержневые байлы» (на язык людей от слова «бай»), то есть, такими были их спальные районы. В основном же эмзиды «пропадали» на производствах, проблемы занятости не существовало.
Итак, Акло́д-Изатори́м (у него было и дополнительное имя, возникшее еще до совершеннолетия, в качестве социального зеркала-отражения его характера; в любом случае сие означало что он был активной личностью, заметен, в меру умен, и прозорлив, — которым он не пользовался, возможно по скромности, а по сему, и мы опустим данный нюанс его личности)... Вот он заканчивает день осмотром на площадке, строительство почти завершено, дом стоит как литой, будто выросший сам, а они только лишь искушенно наблюдали его дерзностные потуги «вылупления из земли».
Пройти сто шагов, его великолепных «вместительных» шагов, и окажется рядом с фипейтером, машиной перемещения, как бы транспортом, но они так редко, на самом деле, пользовались данным изобретением, еще когда-то совсем казалось бы недавно, новшеством, предпочитая «разминать шаг», что и понятия «транспорт» как такового не было, не было тем более портов, были площадки машин перемещения, вот так незатейливо.
Сколько их было в мире? Они давно научились контролировать рождаемость, они ее планировали, вдумчиво, самоответственно. Так сколько... И, возможно что счет шел уже к миллиарду, но им казалось что так было всегда.
Сакраментальный момент самоотношения: они познавали прежде всего избыток ненужности. Это даже было распространенной философией, почти основной для мира, ставшей частично научной дисциплиной, преподававшейся юности в составе «образовательного пакета»: необходимая и выверенная досконально программа обучения, что всегда была такой, исторически она себя не меняла, во всяком случае анналы не содержали следов каких-либо изменений, тем более реформаций метода образования личности. Не менялось общеформатное содержание, то есть, скелет, время-то, разумеется, диктует нововведения, но то просто знание, лишний штрих к общему портрету, который вроде бы и задает особый тон восприятия, необычно новый, но, тем не менее, это то же самое лицо... лицо Аклода... или его подруги Мистри (Ми́стри Чаради́з), и ее друга Ажина (А́жин Чтьяни́б), или... — как велик им казался их мир, и как загадочен, и одновременно понятен во всей своей сакраментальной простоте. Сии были молоды, они только завершили обучение по общему курсу. Они жаждали открытий своего часа. И перед ними небо, уже манящее космосом, и земля, что ждет их шагов, уверенных и стойких, твердеющих силой касания подошвы, упором, натиском, знанием.
На планете было пять континентов, вернее, только три, еще два были чуть затоплены, на них невозможно было ничего строить, обитать было затруднительно, даже при всем научно-техническом продвижении в последние столетия. Правда, столетие их равнялось пятистам «годам», если сравнивать с земным временем, и жили они по полтысячи лет.
Подошел Ажин. Постоял, тоже посмотрел на верх дома.
— Динозавр, — заключил он задумчиво.
Аклод чуть скосил к нему лицо, будто вручив взгляд, скользко, отрывисто, и опять воззрился на возвышение новой постройки.
— Я уже поставил двести домов.
— Точно? Это двухсотый? — так же скольжением взора, или метанием, приободрился «любитель динозавров».
— Знаешь, — Аклод едва видно, чуть-чуть заметно покрутил головой, лицом, будто рисуя им в воздухе круги, или ища их центр, такое движение как правило выражало озадаченность, иногда понималось как отрицание, — решил попробовать себя в резонаторе...
Ажин теперь в упор воззрился. Вскинул брови.
— В космотехнический? Даешь...
Помолчали. Ажин снова смотрел на дом. Так они могли стоять хоть до завтрашнего дня, постигая плод своего труда. Два симбиозных робота торчали неподалеку, отключившиеся как положено по завершению рабочего цикла. Симбиоз заключался в том, что они были «раскладные», из андроидной формы и специфики становился такой робот опорной тележкой, для грузов, или мог карабкаться на стены... их было много разных модификаций, эти же сугубо строительные.
Аклод мотнул головой на робота.
— Хочу по ним специализироваться, Гребдус говорил, что скоро будет космический прорыв, у них все готово.
Друг помотал головой «ища точку».
— Ты знаешь Гребдуса,.. я тебе иногда завидую.
— То было случайно, ты в курсе. Особо важничать тут не приходится. Я просто помог ему донести оборудование до лаборатории.
— А потом он тебе задал пару вопросов, а ты спросил на счет космического проекта. — Покивал Ажин (означало одобрение).
— Ага. Он спросил как меня зовут, и люблю ли я путешествовать. Мне было так мало лет...
— А сейчас много?
Аклод повернулся к нему: — пошли уже, скоро стемнеет, до жилища доберусь на фипейтере, а то слишком уж далеко, — сказал как бы извиняясь.
— Ладно. Мне близко, пройдусь.
И умчался, сойдя с места, и набирая скорость, через минуту его уже не было видно: только отпечаток в удаленной проекции на линии горизонта, на фоне заходящего «габис», которого коснулся уже Нагх, довольно редкое явление, круглая черная клякса в кипятке плазмы, или металла, что не успела еще растечься, и пройдет лишь по краю, черкнет, «габис» уйдет в горизонт, Нагх продолжит свое путешествие по небосводу, слабо отсвечивая из тьмы пространства и медленно ползущего времени, — и на том поле, по плану, будут поставлены еще дома. Аклод закрыл его пальцем, будто давя и стирая. Отнял палец, представив небо сходящееся с горизонтом чертежным листом. На нем еще двигалась точка, Ажин, и почти исчезла.
Прижал губы плотнее, сдавил. Отвернулся и двинулся к парковке.
Фипейтор. Удлиненная капля под собственным весом. Полупрозрачен на уровне кабины, хотя, в общем-то, только самый низ и твердый для глаза, монолитен ощущением приземленного веса аппаратного устройства передвижения, однако, могло бы казаться, что как кабина намеком образа показывает нутро, так и платформа низа с боков могла отображать глазу то, что под днищем, просто возникала такая иллюзия, «зрительная аномалия», как шутили они еще в школе первого уровня. Положил на корпус ладонь, отозвалось волнами, рябью от руки. Дальше снова твердо, напоминает что-то надутое воздухом. Понятно что для смягчения удара при аварии. Вся «капля» такая, полутвердая, полужидкая. Сдвинулся панцирь, и открылось седалище, часть кабины. Стал забираться, осматривая панель. Искорки и виброцвета. Знак остановки «висит» галопроекцией посредине продольной части, чуть отраженно в экране внешнего обзора перед водителем. Или пассажиром, потому что аппарат движется самостоятельно. Это не космос. Он вспомнил рассказы Гре́бдуса Пактчо́та Зимибраа́да, здесь не нужна «абсорбция тяги направлений», чтобы внимательно и дотошно следить за работой приборов и всей технической начинки.
Усевшись нажал педаль запуска, внедряясь спиной еще плотнее в ортопедическое седалище. Направление высветилось — он и вчера, и ранее, пользовался одним маршрутом, именно на этом аппарате, и фипейтор протяжно дрогнув, как бы с «отголоском силы», завелся, и совсем плавно и бесшумно тронулся, поднявшись на метр, вдвигаясь в пространство, пронизая «упором скорости», все быстрее, быстрее... Постройки промелькнули и «спрятались» позади, Аклод бросил взор на задний вид проектрона, едва успев ухватить их исчезновение из поля зрения — они просто провалились куда-то в сторону заходящего «габис». Стоило сместить взгляд, и проектрон показывал внешний вид ракурсно, по требованию возникающего в глазах напряжения, если пассажир устремленно вглядывался: тогда летящее мимо изображение приостанавливалось по причине увеличения дали; оно тогда медленно ползло, и были различимо видны детали неких конструкций, сооружения, там, очень далеко, особенно эффект имел смысл, если поднять фипейтор повыше. И насмотревшись, глаза просто наблюдали, так что пассажир и не замечал как вид снова устремлялся, становился более подвижным, потому что естественным, близким. Эффект ракурса сбрасывался, анализатор глазной активности проектрона производил переключение.
Через две тысячи километров будет его дом. Он даже успеет поклевать носом, делая вид себе, что дремлет.
_______
Чтобы следить за публикациями подписывайтесь на канал.