Происходящее сейчас в связи с пандемией – это один из методов проектирования будущего. Люди тестируют разные способы существования и убеждаются, что эти способы работают. Но мы приходим к факту, что вот эти технологии, вот эти способы – например, объявление жесткого карантина – они работают и приносят эффект.
А человечество всегда хватается за то, что работает. Потому что еще месяц назад ни мы, ни, думаю, многие другие правительства не были уверены, что смогут, вообще, принять такое решение, как жесткий карантин, выгнать всех людей сидеть дома, запретить работать театрам, школам… Это было немыслимо! Не было уверенности. И здесь Китай послужил своеобразным образцом. А Китай – это страна с совсем другой политической системой, с другими политическими традициями, с другим отношением к правам человека и, скажем так, гораздо более бедная, чем европейские страны.
И мы, глядя на Китай убедились, что можем объявлять карантин. Мы теперь будем жить в мире, где правительства знают, что они легко, быстро и эффективно объявят карантин, могут всех выгнать домой, запретить выходить на улицы, запретить работать учреждениям. Это совсем другой мир. И вопрос: какие они будут преследоваться цели? Например, медицинские цели, наверное, достигаются. Но еще ясно, что такой жесткий карантин будет приглушать политическую активность. А это большой соблазн для политиков, для правительства в любой стране.
Мы тестируем возможность дистанционной работы, дистанционной учебы и дистанционного всего, вплоть до замены обычных театров театрами, которые работают без зрителей на основе дистанционных трансляций.
Эпидемия, как и всякая катастрофа, – это сильное потрясение. Но потрясения не имеют направленного действия. В сфере медицины они имеют направленное действие, а в остальных сферах они толкают общество туда, куда оно готово свалиться.
Были мы готовы 50 лет назад или даже 20? У нас сейчас карантин в условиях, когда есть уже прекрасные дистанционные технологии есть, прекрасные коммуникационные технологии, когда мы можем через Skype проводить уроки, через Zoom проводить конференции и так далее.
И сейчас многие подумают: это же прекрасный эксперимент! А может быть, не нужны офисы? А может быть, не нужны редакции? А может быть, не надо приглашать гостя к вам? Это же вредно для здоровья.
Любая катастрофа увеличивает солидарность. Это биологический факт. Это просто наши инстинкты. И перед лицом катастрофы, я думаю, мы увидим много случаев альтруизма, много случаев бескорыстной помощи – так же, как они бывают во время войны.И сейчас многие подумают: это же прекрасный эксперимент! А может быть, не нужны офисы? А может быть, не нужны редакции? А может быть, не надо приглашать гостя к вам? Это же вредно для здоровья.
Любая катастрофа увеличивает солидарность. Это биологический факт. Это просто наши инстинкты. И перед лицом катастрофы, я думаю, мы увидим много случаев альтруизма, много случаев бескорыстной помощи – так же, как они бывают во время войны.
Ситуация очень тревожная. И тревожна она тем, что она в значительн
Ситуация очень тревожная. И тревожна она тем, что она в значительной степени нами не контролируется, поскольку речь идет о мировом кризисе. Вероятно, мы стоим на пороге мировой рецессии, то есть мирового замедления развития экономики. Как мы знаем по опыту предыдущих лет, наша страна чрезвычайно уязвима. Хотя она уже значительно изолировалась от всего мира, она все равно продолжает быть страшно уязвимой – главным образом потому, что она слишком зависит от экспортных доходов. И поэтому, скажем условно, если мир замедлится до нуля, то у нас будет спад, у нас будет хуже, чем в мире в среднем, вероятно.
С другой стороны, 90-е не могут повториться, потому что 90-е годы – это крушение беспрецедентной плановой экономики. Этого больше не повторится. У нас больше нет плановой экономики. А рыночная экономика всегда адаптируется. То есть, любой политический кризис, любой развал, который сейчас с нами произойдет будет гораздо мягче, чем в 90-х. Это можно гарантировать.
