Во время Великой Отечественной войны я работала лектором обкома партии в Иванове. Часто приходилось бывать в госпиталях, беседовать с ранеными бойцами.
В один из таких вечеров поведал мне солдат историю, которая вот уже многие годы волнует меня.
В глухую декабрьскую ночь из глубины заснеженного леса вынырнули и остановились груженные соломой сани. Лошадью правил старый крестьянин. Перед тем как выбраться из саней, он внимательно огляделся, долго к чему-то прислушивался. Зимний лес спал. Старик сбросил в сугроб солому и спросил приглушенным голосом:
- Жив, родимый?
Ответа не последовало. Человек, лежавший на дне саней, казался мертвым. На лице темнели сгустки крови.
- Очнись! - дотронулся до него старик. Потом приложил к запекшимся, почерневшим губам человека горсть снега. Легкий шум внезапно нарушил тишину. Старик проворно подхватил вожжи, и лошадь повернула влево.
Деревня, где стряслась беда, осталась далеко позади. Но немцы могли опомниться, послать погоню... Побыстрее бы надо ехать, да выдержит ли сердце комиссара? И сани ползли медленно, осторожно. "Только бы выжил", - думал старик.
...До того страшного дня никто из деревенских не знал, какой из себя тот человек, за которым так яростно гоняются фашисты, сулят золотые горы за его поимку. Слыхали только, что лесную жизнь ведет, как другие партизаны, и подлинное имя его не известно. Называют Орлом. Каждодневно Орел напоминает о себе оккупантам. По ночам во дворах возле хат появлялись снежные бабы. Ребятишкам таких не слепить. Люди торопились разрушить "снеговиков" до рассвета: в них были завернутые в клеенку газеты, листовки, обращения к советским людям... Крестьяне узнавали из них об истинном положении на фронте, о борьбе Советской Армии за свободу и независимость Родины. С той поры, как старик прочитал первую такую листовку, он стал, не зная сам почему, называть Орла комиссаром. В деревне говорили, что комиссар хорошо знает и немецкий. Удалось ему, обманув фашистов, отбить у них вместе с группой партизан прибывшие вагоны с продовольствием. Партизаны запаслись продуктами и население не забыли. Потом горела тюрьма. Почти все арестованные гитлеровцами выбрались и разбрелись по лесам. Тогда и поплыла тревожная весть, что самому комиссару не удалось спастись. Никто толком не знал, как все было. Но то, что видели старик и его односельчане собственными глазами, не приведи судьба никому видеть.
Вечерело, когда приказали всем жителям деревни собраться около церкви. Люди чуяли, что фашисты затевают недоброе. И шли, как на казнь. Из старого храма гитлеровцы выволокли тело комиссара. Терзали его зверски на глазах у людей, чтобы те страху набирались. Орел молчал и глаза ни разу не открыл. Сил не хватало. А фашистские изверги потребовали, чтобы крестьяне подходили и плевали в лицо Орлу. Никто, конечно, ни с места. К земле приросли.
И вдруг немой, что жил неподалеку от старика, замычал и, кинувшись к лежащему на снегу Орлу, плюнул... А сам побелел весь, ни кровинки в лице.
Такого никто не ждал. Немой этот ничем не приметен был в деревне. С малолетства потерял дар речи, но слышать слышал. А немой еще больше разошелся. На пальцах показывает немцам, что все - капут Орлу, и даже он сам берется с землей его сравнять, чтобы из-за него не гибли безвинные. А немцам что: пусть копает яму.
Людей разогнали по домам. Фашисты на время пошли куда-то отогреваться, напились на радостях. Никого на улице. Один только немой стучит лопатой о мерзлую землю. Могилу роет. Старик вспоминает, что и он со старухой примостился у завешенного окна, и ни слова друг другу.
И вдруг дверь настежь... Оба вскрикнули. В дверном проеме - комиссар в том же полушубке с оторванными рукавами и дощечкой на шее. "Партизан" - на ней написано. До смерти перепугались. Только когда коптилку зажгли, увидели - немой это в комиссаровой одежде. И самого бездыханного комиссара в обхват держит. Положил его, а сам всем телом дверь пихнул - и как не бывало...
Не помнит старик, как в санях оказался. Откуда солома взялась, кто бутылку молока и буханку хлеба сунул. Все было, как в чаду. Кто-то толковал ему тихо, какой дорогой лучше добираться. И хотя сани кружили дворами и огородами, старику все же было слышно в морозном воздухе чужую речь и звон лопат. Засыпали немого... Заживо ушел в могилу, чтобы вернуть жизнь и крылья Орлу.
...В лесу остановили свои. Приняли вожжи из рук старика, чтобы повернуть лошадей к лагерю партизан. Он был совсем уже близко, когда загрохотало вокруг и начали валиться под бомбами деревья.
Не там ли был ранен рядовой, который потом находился в госпитале №1079 в палате "тяжелых" и рассказывал эту историю? Фамилию его за давностью лет не помню. А звали, кажется, Терентий...
М. Сапожникова.
Правда, 1971, 16 декабря.