Коронавирус Россию, кажется, пока жалеет. Но происходящее на планете изумляет все больше и больше. Не в Ухане, на который цивилизованный мир высокомерно смотрел. А как раз в этом самом цивилизованном мире. Поставить на длительный карантин в акватории порта неприспособленную «Принцессу» с четырьмя тысячами пассажиров – значит обречь их на заражение. Общие канализация, вентиляция, кондиционирование, кухня, перила, наконец, пылесос сделают свое дело. Здоровые на момент объявления карантина не выдержат. Вместо пары больных их будет пара тысяч. Никто японцам ничего не советовал. Мировая медицина отмалчивалась. Следом за японскими медики других стран «расхлебывают» сейчас результаты опасной изоляции.
Самые грозные и трудноизлечимые инфекции «водятся» не в «мусорке» и не в уборной, а в закрытых отделениях «продезинфицированных» больниц. Гигиена нужна в операционной, в остальных местах нужна тоже, но без фанатизма. С опасной средой должна бороться… среда. Когда ее нет, инфекция выходит из под контроля. Закройте плотной крышкой мусор в небольшой ёмкости. Увидите, что с ним через неделю произойдет. Любое закрытое учреждение – та же банка с мусором. Вот почему больницы теперь открыты для посещений. Ну, если речь не идет об особо опасных инфекциях.
Я свердловчанка. И я давно уже живу на свете. Эпидемию «сибирской язвы» в 1979-м я хорошо помню. Была весна. Пахло отошедшей от снега землей. Мы гуляли почти круглосуточно. Вдруг пошли разговоры о «сибирской язве». Никто не впадал в панику, не менял маршруты городского транспорта, не отменял занятия в школе, не запрещал прогулки. Мама «на всякий случай» перестала ходить на рынок за мясом (а в магазинах, напомню, мяса не было). По выходным мы перестали ездить на Уктус. Но троллейбус в ту сторону ходил как обычно. «Вторчермет», «мясокомбинат», «керамический завод» – слова эти я помню с того самого времени. Там была, видимо, не язва, не коронавирус, а целый «коктейль» из опасных инфекций, включая, говорят, и язву, и эболу, и лихорадку и что-то еще. Никто не закрывал город, не заставлял сидеть дома. Мы жили в обычном ритме. Слухов было много, но никого за них не преследовали. С инфекцией за два месяца справились. О ней помнят сейчас, увы, в основном только пострадавшие и их близкие.
Так было не всегда даже в одной стране и в одну эпоху. Второе ЧП, о котором знаю «не из газет», вспышка холеры на юге Украины. Отец был в командировке где-то в Запорожье, когда город решили закрыть на карантин. Знаю, что он сбежал из чужого города и неприспособленной для длительного пребывания гостиницы. В другой конец страны. Остался жив и здоров. Не заразил никого. Приехав, тут же вернулся к работе.
«Австрия закрыла железнодорожное сообщение с Италией» звучит как «Москва перекрыла Транссиб». Или «прекратила доступ на Ленинградский вокзал». Или «остановила движение по Садовому кольцу». Информатизация и цифровизация дарят иллюзию перемен. Но человек остается прежним – беспомощным, управляемым, неинформированным, безынициативным, – будь он авторитетом международной организации или «затворником» на «Принцессе»: существо происходящего он не меняет. Кто и когда ответит за решения в отношении «Принцессы» – Бог весть. Но каждый из пассажиров мог постараться, чтобы угрожающий жизни паром покинуть: «прикинуться» больным и сойти на берег, объявить голодовку и не заходить в каюту, поднять в конце концов «на корабле бунт». Это трудные, но спасительные решения. Если власти парализованы, - вся надежда на себя. Инфекция в Ухане пошла на спад, когда жители разбежались из «заболевшего» города.
Может быть, «принцессы» и «ухани» заставят власти, в частности, российские пересмотреть градостроительную и экономическую политику, суть которой сводится к концентрации на «клочке земли» миллионов граждан без предоставления каких бы то ни было гарантий их эпидемиологической безопасности. Может быть, даже стоит в этих целях внести поправки в Конституцию и в Устав ООН))
