- "Плохи дела наши. В Антиповке всех расстреляли,
с семьями, бабами да малыми детьми…"
Август 1929 года выдался на удивление тёплым, солнечным, и на полях кипела работа – уборка урожая была в самом разгаре. С самого утра Михаил вместе с наёмными работниками отправлялся на свой надел, что находился сразу за лесом.
- Земля здесь хорошая, плодородная, не то, что на колхозных полях, - говорил он жене Анне, пересыпая из ладони в ладонь влажный чернозём.
Анна, как всегда, соглашалась: не зря они выпросили этот участок у председателя, который удивился, но отдал зажиточному крестьянину Мишке бесполезный, по его мнению, надел, где, прежде чем землю засеять, пришлось выкорчёвывать старые пни и бороться с молодой порослью осин и берёз.
- Я тебе землю, а ты в колхоз вступай, - председатель просительно заглянул Михаилу в глаза. – Вступай по-хорошему, а? Не доводи до греха!
Такие разговоры Михеич (так, по отчеству, все величали местную власть) заводил с «гонористым» мужиком не первый раз, и всегда Мишка отвечал отказом, приводя железные аргументы против «такого произвола». На некоторое время растерявшийся представитель власти отступал, а потом вновь принимался уговаривать. С другим бы, конечно, не церемонился, но с Мишкиным покойным отцом крепко дружил с юности. А потом пути друзей разошлись – по идейным соображениям. Михеич подался к красным, а Мишкин родитель – к белым, что было, в общем-то, закономерно, поскольку был он из рода купеческого. Так и сгинул в боях с большевиками, а Михеич, коря себя за то, что не смог убедить друга перейти на сторону советской власти, старался защитить его семью от большевистского гнева.
Тогда ему это удалось, а теперь… Время другое пришло, вон в соседней деревне скольких единоличников, не желающих вступать в колхоз и делиться своим добром, раскулачили. Скотину отобрали, имущество описали, дома сожгли. А тех, кто сопротивлялся, расстреляли - у власти ныне полномочия неограниченные.
Знал об этом и Мишка, но жаль ему было честно нажитое пролетариям отдавать – не заслужили они его, потом не полили. Когда такие, как он, Мишка, и отец его трудились, не разгибая спины, эти вот бездельники, подогретые самогоном, флагами красными размахивали да песни революционные горланили. А теперь им всё отдать надо, а как же!
- Миша, плохи дела наши. В Антиповке всех «кулаков» расстреляли, с семьями, бабами да малыми детьми, - глядя на мужа пронзительно чёрными глазами, сообщила Анна. Голос жены не дрогнул, она вообще умела владеть собой – настоящая аристократка. Но он почувствовал, что вся она напряжена, как струна, не от страха – от ненависти к «быдлу», которое смеет угрожать её семье, любимым дочкам, младшей из которых ещё года не исполнилось.
Словно в подтверждение её слов во дворе стукнула калитка, послышались знакомые шаги. Иван, старый товарищ и верный помощник Михаила, пригнувшись, вошёл в дом и, с опаской оглянувшись, перекрестился на иконы.
- Боишься веру свою показать новой-то власти? – невесело усмехнулся хозяин дома. – Это правильно, за это сейчас тоже можно пулю словить или вон, на берёзе повиснуть.
- Брось, Михайло, не до смеху сейчас. Я вот что, - Иван, замявшись, исподлобья глянул на друга. – Сегодня ночью раскулачивать тебя придут, бежать вам надо. Собирай пожитки, как стемнеет, лошадь твою в телегу запрягу и к дому подгоню, до светла уйти успеете. Свою бабу отвлеку чем, чтоб языком не мела – злая она на тебя, сам знаешь.
Михаил с Анной, не сговариваясь, опустились на лавку, словно ноги перестали их держать. На их лицах отразилась одинаковая гамма чувств – от ярости до страха, не за себя, за троих малышек, которых тоже не пощадят.
- Куда поедем, Миша? – Анна с трудом сдерживалась, чтобы не разрыдаться.
Михаил, обняв жену и приказав собираться, тихо прошептал: «Потом об этом, потом».
План на случай побега от «коммуняк» у Михаила был заготовлен давно, и Иван знал об этом. Только вот не знал, куда отправятся его друзья – Миша умышленно не сказал об этом другу – меньше знает, крепче спит. И это неведение впоследствии спасло Ивана от неминуемой смерти.
Продолжение следует