"Жизнь в оккупации становилась с каждым днём всё невыносимей. Есть было нечего. В супах практически не было ни картошки, ни крупы, одна вода. Что такое каша мы уже и забыли. Запасов, оставленных с начала войны, оставалось всё меньше. Мама растягивала их, что бы на дольше хватило.
Есть хотелось постоянно. До войны нас ругали, что мы не доедаем, а сейчас только поедим и смотрим, что бы ещё съесть. После еды убегали на улицу и думали где раздобыть еду?
Родители постоянно тихо переговаривались между собой. А когда мы приходили сразу, замолкали. Но как то раз я случайно услышал о чём они говорили. Оказывается, немцы вывесили объявления на каждом углу, там было написано, что все коммунисты должны прийти в комендатуру и зарегистрироваться. Если не придут то, расстреляют. Правда говорили хоть и регистрировались их всё равно расстреливали. Папка был "коммунист", и идти регистрироваться не хотел. Какая разница всё равно расстреляют. И родители думали, что же делать.
Как то утром, я не мог отыскать отца. Спросил маму, она сквозь слёзы сказала: "У нас еда скоро закончиться. Отец пошёл к родственникам, может помогут". Они жили далеко. Ещё до войны мы ездили к ним, добирались несколько дней на поезде. Мама нам наказала, что если спросят про отца, нужно отвечать, что он давно ушёл и куда то пропал, мы ничего не знаем.
Ближе к ночи к нам вломились полицаи с оружием. Им нужен был отец. Мы расплакались. А мама с удивлёнными глазами рассказывала им нашу историю про отца. Полицаи обшарили весь дом. К соседям сходили, спросили. Папы ни где не было. Полицаи долго матерились, а потом прикладами сломали дверь и окна в коридоре.
На улице холодно и я стараюсь реже туда выходить. А дома тепло, мама растапливает печь ещё прошлогодним углём. Братья же постоянно на улице. Они тоже хотят есть. Они подворовывают еду у фрицев. Много ребят караулят на дороге, по которой часто ездиют немецкие грузовики, накрытые брезентом. Если машина затормозит у обочины и шофёр на время выйдет из кабины, мальчишки тут же залезают под брезент и тащут всё съестное. Если немец поймает такого мальчишку, то начинает бить не жалея кованными сапогами и угрожает "пиф-пиф", что значит расстреляет.
У братьев тоже получается иногда приносить что-нибудь поесть. Позовут меня и мы в сарае съедаем. Маме не говорим, ей не понравиться, что у неё сыновья воришки.
Немцы совсем обозлились часто от них можно услышать “Москау!”, “Москау!” Одно радует на долго они не задерживаются, дней пять и уезжают, потом другие появляются.
Серёжка и Лёнька нашли новый способ, как добыть еду. Возле комендатуры была полевая кухня. Еду готовил их повар. Такой дохлый, что на повара был не похож. Мальчишки прозвали его "Гусь".
Он разрешал забрать, всё, что осталось в котле, при условии, что они вымоют котёл, принесут воды и наколют дрова. Лёня обычно делал и молчал, а Серёжка постоянно ворчал, что за немецкие объедки нужно столько делать. Я как младший складывал только дрова.
А вот перед Новым 1942 годом случилось несчастье. Приехали новые фрицы, они оказались злющие-презлющие. Постоянно кричали: “Москау! Москау!” И "Гусь" тоже почему-то обозлился. Нас перестал пускать на кухню, пугая большой кочергой. Нам тоже это не понравилось. И братья просто решили у него, что-нибудь стащить. Меня отправили домой. Серёжка должен отвлечь "Гуся" и начал кричать: “Москау! Москау!”. Повар разозлился. Взял кочергу и побежал за Серёгой. А Лёнька взял хлеб со стола и побежал, но "Гусь" заметил и кинул в Лёньку кочергу. Она попала ему в голову. Брат упал, хлеб выпал из рук. Соскочил, снова побежал. Кровь текла по лицу. Повар подобрал буханку с кочергой и пнул шапку, упавшую с Лёньки.
Мы побежали в сарайку, и стали лечить Лёньку. Я принёс в ладошках снега. Серёжка кладёт его на рану брату, что бы кровь не текла. Снег мгновенно становился красным от крови. Лёнька сказал мне: "Иди шапку поищи".
Когда мы с Витькой, он согласился мне помочь, вернулись, Лёнька с Серёжкой были в квартире с мамой. Она перевязывала Лёньке голову и обзывала немцев всякими нехорошими словами.
Братья не показывали носа на улицу, я сидел вместе с ними. Так у нас начался Новый 1942 год.
Рана у Лёньки практически зажила. А есть хотелось всегда. И Лёнька с Серёжкой снова оделись, натянули шапки, и пошли искать, что-нибудь поесть. Где они ходили, что делали неизвестно, но, когда пришли домой кушать не просили."
Продолжение следует...
Не забывайте подписывайтесь на канал, что бы не пропустить новые интересные статьи.