Эпизод 4
Гниль.
В моем призыве были парни с тёплых югов нашей России. Весёлые, часто добродушные, они плохо переносили зауральский климат. У некоторых трескались пятки и в трещины можно было засунуть фалангу мизинца. Я не мог им ни чем помочь, только мази для ног как-то могли размягчить их копыта и заглушить боль при ходьбе. Их портянки в сушилке узнавались по пятнам потеков сукровицы.
А ещё некоторые начинали подгнивать. И двое страдальцев с фурункулами попали в мои «нежные» руки, причем добровольно.
Первый пришёл ночью в караульное помещение с казармы. Как он смог уговорить дежурного отпустить его на «приём» ко мне - не знаю. Почему его с температурой и распухшей рукой не отправили в госпиталь тоже не знаю. Но зато его отпустили к рядовому, у которого есть аптечка.
Длинный и худой, несуразно сложенный солдат с прозвищем Салага (так и представлял, как он станет через год «дедом» с таким прозвищем) стоял возле меня и показывал распухшую, как боксерская перчатка руку. Солдата бил озноб от высокой температуры. Вдобавок он ещё не спал двое суток от постоянно усиливающейся пульсирующей боли. Фурункул на правой руке между большим и указательным пальцами уже готов был разродиться гноем, о чем говорила ярко-желтая головка в центре алого воспалённого куска плоти.
Повёл я Салагу в умывальник. По пути уточнил у него не боится ли он боли. Салага яростно промычал, что не боится и ударил себя во впалую грудь здоровым копытом.
Как сейчас помню зеркала и три раковины в умывальнике забрызганные кровью и гноем. Помню, как не мог сразу сообразить от чего скользкая от крови рука сослуживца начала усердно выползать из моих пальцев. Помню, как ловил и приводил в чувство потерявшего сознание Салагу.
Закончив и дав пару таблеток, посоветовал бойцу с утра мчать в санчасть. Естественно Салага забил и никуда не пошёл. Выжил - да и ладно.
Второй воин пришёл ко мне месяца через два. Ну как «пришёл»... принесли его товарищи в нашу роту и положили аккуратно на лавку передо мной в сушилке, где я курил. Фурункул у него расположился точно на копчике, от чего боец не мог ни ходить самостоятельно, ни сидеть. Бойца звали Конём. На мои уговоры свалить в санчасть он не реагировал. Пытался его запугать тем, что такая нежная и многомудрая часть человека, как жопа - не шутка и последствия неудачного вмешательства опасны. Говорил ему, что сушилка сегодня не стерильна, но Конь со слезой просил помочь, ссылаясь на выздоровевшего Салагу.
Процедура удаления фурункула проходила все на той же лавке в сушилке. Коняра, раздвинув булки руками, лежал на животе и закусил портянку чтобы не орать. Место воспаления, мягко сказать, очень не удобное. Кое как вскрыв нарыв, я принялся вычищать гной. Пару раз мои пальцы соскальзывали, что повысило меня до проктолога. Уделались в крови втроём. Я, Конь и лавка. В итоге, хромая, с пластырем на всю зеленую как елка задницу, Конь ушёл на своих двоих. И тоже почему-то выжил.
