Виталий, 30 лет. Подростком он шел купить цветы маме на 8 Марта. Парень подумал, что может успеть на подошедший автобус, если перебежит проезжую часть не доходя до зебры. «На середине дороги я понял, что делаю что-то не так. На следующей полосе ощутил удар. Я оказался перед машиной, нога сгибалась не в том месте, в руке была тупая боль. К счастью, это было в пятидесяти метрах от поликлиники». Мобильная связь тогда стоила дорого — человек, который решил позвонить маме парня, сказал только: «Ваш сын попал под машину, приходите в поликлинику» — и бросил трубку. «Для мамы эти десять минут, пока она бежала, были ужасными. А мне уже дали обезболивающие, и я сидел веселый. Затем на ногу мне наложили гипс, а в руку вшили титановую пластину на шести саморезах. С ней я ходил год, а потом ее вытащили, и теперь у меня на руке „сороконожка“». Водитель однажды наведался в больницу и принес Виталию фрукты. Вся весна и лето ушли на восстановление. «Я радовался, когда прошел свой первый километр с тросточкой. Пластина в руке даже стала бонусом, потому что уже через неделю я мог что-то держать. Сначала было не очень комфортно, шрам на руке казался не слишком эстетичным. Я начал искать оправдание этому и решил, что кто-то делает татуировки, а у меня такое шрамирование, украшает меня. Но все равно за пятнадцать лет я ни разу не покупал себе майки — подсознательно беру вещи, которые прикрывают руку». «Этот шрам как легкий бронежилет: напоминает, что надо быть осторожным. Лучше хотя бы секунду подумать, а потом уже что-то делать».
Алена, 24 года. В четыре месяца ночью упала с кровати на батарею. Неизвестно, сколько она так пролежала; в итоге — ожог третьей степени, трансплантация кожи. В реанимации родителям сказали, что у девочки была клиническая смерть. «Я постоянно чувствую вину, которую родители испытывают из-за того, что не уследили», — говорит она. Двенадцать лет каждое лето было посвящено реабилитации: операции, лазерные шлифовки, лечебные воды. Потом Алене надоело. «Я устала. Мне было очень тяжело. Однажды мы пришли к хирургу, и он сказал родителям: „Это не ребенок больной, а вы, если так это раздуваете“». Родители успокоились.
Андрей, 27 лет. «Мне было пятнадцать. Мы с ребятами сильно напились, а друг как раз привез сувенир — браслет с акульим зубом. Мне стало интересно, острый ли он, — друг взял зуб и сделал мне надрез на груди. Я решил, что это прикольно, и сделал еще один наискось, чтобы было похоже на крестик. Мама спросила, кто это сделал. Когда я ответил, что сам, сказала, что я ненормальный и она отведет меня к психиатру. Но к врачу мы так и не пошли. Позже, когда ходил с коллегами в баню, говорил, что меня порезали в драке, — чтобы они не думали, что я какой-то конченый».
Дима, 29 лет. «Лет до пятнадцати я не пробовал жареную картошку, на нее можно было только смотреть». В полтора года у Димы произошел заворот кишок. Операцию сделали неудачно — кишечник лопнул, начался перитонит. Лечили долго. «Часть кишечника торчала наружу, потому что после шести операций его нельзя было зашивать. Все было в больших гнойных ранах, я мог умереть от болевого шока. Мне повезло пережить это. Мама мне рассказывает ужасы всякие, я стараюсь у нее вообще про это не спрашивать. Перед интервью спросил — она как про Вьетнам вспоминала». «Когда люди в первый раз видят мой торс, их смущает не шрам, а отсутствие пупка. Иногда по пьяни я сочиняю смешные истории — меня покусали акулы и тому подобное».