С Гербертом Миллером Феликса связывала давняя дружба. Так считал он, а Герберт расценивал их отношения как нечто несравнимо большее - скорее, как узы кровного братства. Всё дело в том, что Герберт был обязан Феликсу Крушинскому жизнью, и, чувствуя бесконечную благодарность за своё спасенье, объявил Феликса членом своей семьи, гостеприимно распахнул двери своего дома для него, и оказывал всяческую помощь при каждом удобном случае. Феликса, возможно, угнетала бы такая бурная признательность, если бы не лёгкий, непосредственный характер Герберта и его абсолютная искренность в проявлении своего расположения.
Когда-то они были просто партнёрами по бизнесу и называли друг друга исключительно по фамилии, с добавлением уважительного «господин». Эти годы остались в прошлом после того, как в Альпах сошла лавина, унеся с собой корпоративные палатки выехавших на сплав по горной реке учредителей совместного предприятия. Феликс чудом оказался в это время под массивным навесом скалы, и успел схватить за руку скользившего мимо в снежном потоке Герберта. Они были единственными уцелевшими в том чудовищном сходе снега. Восемь жизней погребло тогда под собой белое безмолвие. Герберт до сих пор содрогается при одной мысли о том, что не обладай Феликс такой недюжинной силой и реакцией, быть бы ему девятым…
Их нашли только на вторые сутки. Всё это время Феликс, с упорством муравья, тащил Герберта вниз, к людям, через Альпы. Растирал коченеющие руки Герберта, укутывал его сломанную ногу, вливал из походной фляжки, висевшей на поясе, остатки чая с коньяком и мёдом ему в рот, протирал снегом пересохшие, запекшиеся губы. Герберт всё это время был без сознания, лишь стонал временами. А Феликс, укутав товарища по несчастью в свою куртку, тащил его на ветвях сосны вниз по склону, устраивая ночлег в снегу и вытаптывая на каждой стоянке огромную площадку, на которой из ветвей выкладывал одно слово: «HELP».
Эти буквы заметили с поискового вертолёта, и пострадавших подобрали спасатели. Герберт пару недель провёл в больнице, восстанавливаясь после сотрясения мозга и залечивая сломанные рёбра и ногу. Феликс же сразу после медицинского осмотра сбежал домой, где провёл часа два в горячей ванне с морской солью, приходя в себя после пережитого. Ему казалось тогда, нет ничего на свете мягче и теплее кровати, и нет ничего вкуснее свежего хлеба с кружкой молока. Он проспал почти сутки, и, полностью окрепнув, пробудился бодрым и свежим. Сразу отправился к Герберту в госпиталь, однако к больному его не пустили, попросили подождать пару дней. Жена Герберта, Рита, плакала на груди Феликса в приёмной и благодарила Бога за то, что он оказался рядом с её мужем в тот роковой момент.
Когда Герберт пришёл в себя и увидел Феликса, то тоже не мог сдержать эмоций. Странно было видеть этого крупного, волосатого мужчину, привыкшего повелевать, содрогающимся от рыданий. Надо же… А Крушинскому всегда раньше казалось, что европейцы – бездушные, расчётливые потребители, не ведающие благодарности. Теперь его мнение о швейцарцах полностью изменилось. А Герберт признался как-то впоследствии, что всегда считал русских варварами, страшными в своей непредсказуемости, а оттого не достойными доверия.
Когда со стереотипами было покончено, и лёд отчуждения унесло бесследно вместе со смертельной лавиной, между двумя выжившими возникла крепкая мужская дружба. Миллеры оказались замечательными, интереснейшими людьми, много путешествовавшими, а потому открытыми для всего нового и необычного. Жена Герберта, маленькая, шустрая, смугловатая южанка с чёрными, словно маслины, глазами и забавно вздёрнутым вверх носиком, души не чаяла в своём большом и мягком, как плюшевый медведь, муже. Миллеры добродушно шутили между собой, и естественно, без всякой нарочитости, проявляли заботу друг о друге. Этим они напоминали Феликсу родителей - в их семье атмосфера была такой же - спокойной, доброй, проникнутой искренней заботой. Со временем, Крушинский полюбил бывать у Миллеров и чувствовал себя у них совершенно как дома.