Эта история случилась осенью, когда мне было 14 лет. И она так меня испугала, что я до сих пор боюсь леса — после неё я больше никогда не отправлялся в поход.
Я с родителями (отцом и мачехой) отправился на сплав по реке Ловать. Неделю мы плыли по течению от деревни Подберезье до посёлка Холм. Удивительно, сколько в последнем было и, вероятно, есть цыган.
День первый. Отплытие
«Я, вообще, паникер. Я трусиха. Я всего боюсь.» — говорила мачеха о себе, когда мы с ней сидели в лодке.
Сплав начинался как сплав: мы с мачехой плыли в одной лодке, а отец — в другой. Неуклюже взяв вёсла, я пытался гребсти, но лишь крутил нос скромного судна туда-сюда. Нас просто несло по течению вперёд.
Однако, когда мачеха запаниковала, я всё же справился с управлением. Прошёл через довольно крутой порог, промочив свои ноги и её.
День второй. Странное чувство
Ночь мы переждали на берегу, вместе с горячим чаем и взявшими нас в тески спальными мешками. Как только кровавый рассвет растворился в лазури и солнце побледнело, мы собрали вещи и поплыли дальше. Меня не покидало ощущение, будто за нами кто-то наблюдает.
Смотря по сторонам, я не замечал никого... Только самого себя в отражении воды. Хотя изредка слышал кашель скрытный воронов и трепление их крыльев.
День третий. Встреча
«Везде скалистые берега. Я чё в Древний Греции что ли? Давайте ещё охотится с копьём.» — высказывал недовольство мой отец.
Мы плыли до ночи. Где-то до трёх. На небе уже серебром сияла луна. Лишь только свежесть лёгкого тумана придавала сил плыть дальше. Даже водомерки, которые днём прыгали по потоку реки, исчезли, растворились в бледной дымке. Крутые берега не давали возможность высадиться на берег, окунуться в сон.
Всё же пологий склон наконец попался нам на глаза, раскинул свой зыбкий песок. Прикрепив лодки на верёвки к хлипенькой берёзе, мы расставили палатку и спрятались в спальные мешки. Родители сразу же заснули: справа под дрель калибри храпел со звуком умирающего мамонта отец, а слева — сопела мачеха. Шум ветра и раздражающего многоголосие птиц не давали мне уснуть. Дошло до ста овечек.
«Сколько можно? Почему ты не спишь? Кто это трещит? Зачем он трещит?» — думал я.
Вдруг ветер стих. Птицы закончили петь тяжёлый рок, смешанный с металом. Тишина.
Послышался громкий, протяжный лай собаки. Стало поистине страшно.
Затем разразился рёв. Пронзительный и низкий. Он был похож на звук заводящейся машины. Но он был менее механическим и более пугающим. Тень скользнула по палатке.
Скуление собаки, её дикий плач и боль вдарились мне в уши, в голову, в память...
Но вскоре она замолчала или её заставили. Вновь с злобой зашипел ветер, колибри вместе с другими птицами заорали, завопили.
На утро от вопля собаки осталось лишь красное с отметками шерсти.
Больше ничего. Только громкий жалобный лай в памяти.
Также рекомендую к чтению: Лагерный маньяк. Пропажа детей