День одиннадцатый ВП
О Боге Милующем, Щедром и Любящем
Бог ка́к моя бабушка
рассказ
В прошлое воскресение 8 марта, в Неделю Православия, в Пятницком храме – а народу-то было! а детей-то было мал мала меньше! в нашем храме как на Пасху! - отец Павел Великанов произнёс свою проповедь. В ней он много что сказал, но я почему-то запомнил ту её часть, в которой он рассказал о нашем отношении к Богу, какое оно и по каким законам выстраивается. Оказалось, что всё просто: мы относимся к Богу та́к, как к нам относятся (или относились) наши родители и близкие. То есть если родители нас любят и милуют, то и Бог для нас такой же – Любящий и Милующий. Если же родители наказывают и поучают нас, то и Бог для нас такой же – Наказывающий и Поучающий. И тут я задумался…
Для меня Бог это Кто? Да, Кто?..
Бабушка! Да, да. Для меня Бог это ка́к моя ба-буш-ка! Он такой же, какой и была моя бабушка, – Милующий, Щедрый и Любящий. И в связи с этим я вот что расскажу вам о моей бабушке. О Екатерине Петровне Крохалевой. О моей бабе Кате…
… та́к бабушку Катю называли все, кто приходил к ней иль заходил, - сидела на кровати, довязывала второй носок зятю Петру и погладывала в оконце слева от себя. Все разбежались, кто куда. Позавтракали и – нет их уже. Танюша и Валера ушли к Сорвиным, Нине и Леониду. У них и дома чище, и баню истопят, и с Володькой, четырёхлетним сыном Сорвиных и правнуком бабы Кати, поиграют. Всё веселее, не то, что с ней, с бабой Катей. «Что им со мной, в прятки играть ли?» - подумала. Она на них не обижалась. Как можно! Всё на себя примеривала и поэтому всё понимала. Да и завтра в воскресенье пообещали зайти перед тем, как уехать в свой Курган. «А мы оставайся в своей Шумихе». Дед ушел к Бастриковым, к дочке Шуре да зятю Геннадию, помочь им по хозяйству что-то там сделать. У Бастриковых тоже и чище, и баню истопят. Баба Катя грустно улыбнулась своим мыслям только одними глазами.
В этот раз баба Катя вязала носки Петру, мужу Танюши и отцу Валеры. Пётр работал строителем-монтажником в каком-то там СМУ. Что это за СМУ такое, баба Катя и не знала. «В такие-то крещенские морозы в самый раз. Не замёрзнет», - думала баба Катя, зная, что Пётр строит дома, работает всё на воздухе и редко забегает во всегда натопленную бытовку, чтобы согреться.
Бала уже середина дня. День выдался солнечный с искрящимся новым белым-белым снегом и с весело чирикающими маленькими воробьями. Баба Катя думала-вспоминала всё и всех. Она вспоминала радостное и горькое. И горького побольше было в их долгой супружеской жизни с Иваном. Только вот чудо: это, горькое, сейчас было какое-то не горькое – а радостное.
Пятнадцать лет было Кате, как родители Пётр и Анна Третьяковы выдали её замуж за Ивана Крохалева. В далёком 1924 году это было! Иван Крохалев, восемнадцатилетний парень. Ах, какой видный жених был! И статный, и красивый, и богатый, да и работящий, хозяин - уж в есть в кого! В кого же? Понятно - в отца Симеона да деда Назара! Они такие же крепкие, разумные и православную веру сохраняют в своей большой семье. Да, их порода! И что это они решили взять её в свою семью Крохалевых? Она же из семьи переселенцев, приехавшей ещё при царе Николае с голодной Вятки в сытое преддверие Сибири Зауралье, в село Каменку, что рядышком с их теперь родной Шумихой. Семья была небогатая, да что там говорить, бедная семья, да ещё многодетная - мал мала меньше. Как горько шутила мама Анна: «Голяк на голяке – вот и семья наша». А правду если говорить, то всякая переселенческая семья такой и была, бедной и многодетной. «Эх, мама-мама, и что это они вздумали меня в свою семью взять?» - спросила баба Катя тогда маму, и мама тогда же ответила ей, Катеньке: «Дак ты же, Катенька, у меня, золотая! Золото нужно всем, и им тоже». - «Да, не то, что сейчас. Старая я стала. Вот только носки вязать да половички ткать… моё дело», - грустно подумалось-ответилось ей сегодня.
Долгая жизнь пролетела перед ней в одно-единственное малюсенькое мгновение. И вот же – она радостно удивилась - не помнила она себя без деток. Всех выживших их было двенадцать душ. Именно, выживших, переживших и голодное детство, и вечную их нужду, и войну проклятую, и затянувшееся послевоенное время, и ещё многие и многие испытания-скорби, без которых, ну, никак не обойтись, - она это знала, как Отче наш. Сейчас сколько их, деток, осталось? Баба Катя стала всех своих деток называть по старшинству, прошёптывать: «Нина, за хорошим мужем Иваном Двизовым, хозяйственным мужиком, припасливым. Как без этого? Валя. Витя Сычёв, муж её, на заводе работает, работящий он, Валя говорит, что в горячем цеху работает. В Кургане они. И Танюша в Кургане. Вот Шура, эта, улыбчивая дочка, рядом с Двизовыми живет, через поле. Геннадий Бастриков, муж её, добрый, словоохотливый, всегда расспросит, что да как. Мария. Что-то Димитрий Никитин, муж её, запил, говорят. Вот горе-то Марии. Молодой же ещё. Ой, чтоб сама не запила. Танюша. Замуж выдали за Петра, украинца Антоненко, но уж на цыгана больно он похож, черноволосый, что смоль, и кучерявый, что барашек. Откуда он? Ага, с хутора Михайловского Сумской области. Завтра с сыночком обещали зайти. – так она Валеру называла - сыночек. - Коленька мой. На меня похож, вылитый я. Где, ты Коленька, в каких краях? Как тебя жизнь кидает-носит… Серёженька. Обещался зайти со своей женой Ниной. По соседству живут. Да тут, рядом. А скольких нет… Упокой, Господи, души усопших раб твоих Володеньки, Мишеньки, Анечки…» - всплакнула баба Катя. Стала внуков вспоминать. Валиных вспомнила, Игоря и Валеру. «Они постарше будут Валерушки. Давно они у меня не были. Остальные, окромя их да Валерушки, здесь живут, в Шумихе, часто заходят, помогают. Спаси их Господь». Особенно Надя с папой Сережей часто заходят, добрая Наденька девчушка. Танюша с Валерой - Валерушкой, как она только и называла своего внучка - приезжают. То она с ним приедет, то редко все вместе, с Петром. То Валерушку привезёт и оставит, погостить, мол. «Смотри-ка, он же сопливит!» - «Да вот, мама, и лекарства». – «Какие лекарства! Чай с малиной да печка - выздоровеет».
Помнит баба Катя, как привезла Танюша сыночка. Ещё плохо ходит он, всё ползает. Вот ведь и уползёт куда, за печку схватится, а она горячая-прегорячая. Не дай Бог! Сделала ему постромки, как лошадке, пусть ползает – далеко не уползёт. Конец верёвки-то в руках её! Да, старая стала. «Ни на что негодная я», - опять подумала она, но не горько, а радостно. Не огорчилась баба Катя от мысли такой.
Сидит баба Катя и вспоминает. Взглянула в окно, и вот тебе раз - снег уже заметает! А она до этого подумала, что глаза устали, хотела было уже электрический свет включить.
Собака, гляди-ка, в конуру забилась, и не видно её. Тут залаяла, сначала нехотя, потом шибче и морду уж показывает из конуры. Кто-то идёт. Кто же это?
«Димитрий, что ль? Он». Пронёсся быстрёхонько перед окнами, а их два оконца-то в комнате. Уж дверь срывает. Мороз шумно паром врывается. «Ах ты, погляди, весь в снегу». Баба Катя говорит ему:
- Здравствуй, Дима-зятёк, здравствуй. Бери веник-то, почисти одёжу да валенки.
Схватил он веник молча – сейчас веник сломается, рассыплется. Веник тут справа у порога, у печки всегда стоит. Молча вылетел, ворвался опять и поздоровался:
- Здравствуй, мать! Как оно живется тебе?
- Спасибо, жива и слава Богу. Где Марию оставил-то?
- В баню с девчонками пошли.
Две доченьки у них – Леночка, четырёх лет, и Танечка, трех.
Дмитрий скинул-закинул верхнюю одёжу свою на вешалку. Бухнулся тут на табурет за стол. Вполоборота к бабе Кате сидит-егозит, левым всё глазом зыркает на неё. Пока всё это он выкидывал-закидывал-бухался-егозил, баба Катя рассматривала его и думала: «Да, Дима, Дима, и высокий, и сильный. А лицом-то какой красивый: глаза зеленые-зеленые, нос прямой, вытянутый, казачий. Правда, губы всё в усмешке. Всё шутит. И руки свои большие не знает, куда пристроить. Прям, ребёнок. Молодой какой! Вот только бы не пил».
Дмитрий, пока ребёнком егозил на табурете, спросил:
- Налей, мать, а? С морозца я, а?
- Да где? – шутит баба Катя, улыбаясь. – Нету ещё.
- Ну, налей, а? – не терпится ему.
Не стала тянуть баба Катя, зачем над человеком издеваться, сказала:
- Ладно, налей сам. Вон там в буфете, под стеклом стоит, - и показала на старинный буфет-красавец из красного дерева. Буфет этот стоял напротив кровати перед вторым оконцем и был единственным украшением этой комнаты, да и всей избы. – Только всё не пей, дед Иван придёт же.
- Ладно-ладно! – Тут же, вплеснув в рюмку, выпил.
«Ах, какой скорый на это дело!» - подумала она, а вслух сказала:
- Что там у тебя? Говорят, запил. С чего это?
- Кто это уже донёс? – с усмешкой гаркнул он зло. Так всё получалось у него с усмешкой.
- Да вот, принесла сорока, тебя, Дима, не спросила.
- Знаю я эту сороку! – «Злостью закраснел как!»
- А ты знай - не пей, Дима, - сказала баба Катя посерьезнее, без шуток-прибауток, как он говорил в основном. – Эх, Димитрий, Димитрий, запил опять. И закуски не просишь. Вон там, достань суп в чугунке и налей, - указала баба Катя на духовой шкаф в левой нижней части печки, в котором всё так вот томилось - то суп, то молоко, то каша, то картошка. Всё, что не поставишь в него, потомившись, получается вкусно, по-бабиному, так сродники говорят. – Ешь, ешь, до Великого поста ещё долго. Натомился суп-то?
- Да, спасибо. Уважила так уважила, - опять гаркнул Дмитрий и, обжигаясь, проглотил вторую-третью ложку супа и тут же, посмотри-ка, вплеснул вторую рюмку горькой резво и резко.
- Не спешил бы ты, Дмитрий. Горькая, она и есть горькая, от неё не сладко получается – горько, - как с дитём говорила баба Катя. А он и есть дитё, только больное дитё, неразумное. А он уже тост выкрикивал:
- Горькая не горькая, а мне сладкая! За твое здоровье, мать! – хлестнул, как плёткой, и проглотил вторую жадно и скоро.
Баба Катя зевнула, тут же рот перекрестила:
- Что это я позёвываю, день только!
- Да из-за погоды. Смотри-ка!
- Да, шибко заметает.
К бабе Кате так вот и приходят то сродники, то соседи, то приводят своих сродников и соседей. «И так кажный день, - баба Катя так и говорит кажный день. – Да, пусть приходят, жалко, что ль!» Кто поговорить приходит, кто посидеть, погреться и послушать. И уходить не хотят. Так бы и сидели, и слушали, и грелись у бабы Кати. Хорошо у неё.
И Дмитрий - об этом же:
- Хорошо у тебя. Спокойно. Мирно. А у… То Машка, то девчонки кричат.
- И у тебя мирно будет, если пить не будешь. Ты сам посуди, какой мир, какой спокой, если ты, Дмитрий, пьёшь. А Марии, думаешь, ндравится? А девчонкам твоим. Твоииим! Слышишь меня? Да и зачем нужен им пьяный папка, а?
- Правильно ты говоришь, мать, да вот только… - шутить хотел уж.
Да баба Катя прервала его тут же:
- Что, не можешь остановиться? – спросила она так, что он, успокоившись враз, увидел маму свою, которую уж как год схоронил в такие же январские морозы. И он - прислушался к ней. – Бога побойся, Димитрий, и полюби Его. Он поможет, - сказала она, а сама смотрит на икону Спасителя, которая стоит в другой, смежной комнате, на полочке в левом верхнем углу, и ещё говорит баба Катя, только Ему говорит, за Димитрия: - Господи, Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй нас грешных. Раба Твоего Димитрия и рабу Твою Екатерину. – Дмитрий враз почувствовал, что баба Катя с Ним говорит о нём, Дмитрии. И он, как и она, перекрестился и замолчал.
Сидят они и молчат. Баба Катя смотрит на Спасителя с мольбой и любовью, Димитрий – на бабу Катю… так же.
Так молча просидели они долго, хотя им показалось, что одну секунду, не более. После Димитрий сразу засобирался домой, шутить уже не шутил, и понятно, что ухмылки этой насмешливой и злой не было на его лице, а была улыбка - тихая, сосредоточенная и стыдливая.
Уходя, Димитрий сам пообещал бабе Кате не пить. «Сам пообещал, и слава Богу», - подумала баба Катя с этой улыбкой и ещё раз сказала, уже вслух, сама этого не понимая:
- Слава Богу, слава, Богу, - и перекрестилась, глядя на Спасителя.
Димитрий ушёл тихо и медленно, не так, как он ураганом внёсся в избу, аж стены задрожали.
После Димитрия баба Катя заметила, что за окном метель успокоилась, опять светит солнце, только оно своим светом заливает уже всё-всё вокруг, в лицо бабы Кати светит и на Лик Спасителя – везде-всюду сейчас было солнце.
А тут опять-таки кто-то входит во двор. «Да это Любушка! - радостно улыбается баба Катя и внимательно смотрит, как Люба проплывает мимо окон, тоже улыбается ей и рукой в варежке машет; Любушка, внучка бабы Кати, дочка Нины и Ивана Двизовых, уже взросленькая, восемнадцать лет ей. – Ну, иди, Любушка, иди, радость моя!»
Любушка с порога также улыбается:
- Здравствуй, баушка! – та́к у неё получается не нарочно - баушка.
- Здравствуй, моя радость, здравствуй! Раздевайся, садись, рассказывай, что там мама Нина делает да папа Иван?
Присевши на место, где только что егозил её дядя Димитрий, вглядывается в баушку Катю, улыбается ей, солнышком светит. Всё рассказывает, и всякая «л» у неё особенно получается, звучит так, выделяется. Так получается только у Любушки Двизовой. У неё одной…
… и теперь вот и вы понимаете, почему для меня Бог это ка́к моя бабушка Катя.