Сегодняшняя публикация к шахте не имеет никакого отношения.
22 года назад мне воочию довелось увидеть человека, возраст которого перешагнул за сотню лет. Городская газета опубликовала короткую заметку, в которой сообщалось, что 15 марта 1998 года старейшему жителю Кемеровской области исполняется 110 лет. В стенах редакции газеты я бывал частенько, был знаком с журналистами, иногда ради интереса публиковался на культурную тематику. Связался с автором новостной колонки, узнал от него кое-какие подробности. В частности, меня интересовало название населённого пункта. Взглянув на подробную карту области, я проложил себе будущий, двухсоткилометровый маршрут от Новокузнецка вглубь шорской тайги. На календаре – март: по сезону – весна, в действительности – пока ещё зима. Дальнейший текст – моё впечатление от той давней поездки на внедорожнике «УАЗ-Фермер».
До Таштагола доехал без проблем – дорога мне была хорошо известна. А дальше... дальше полагаюсь на карту и русское «авось» что не заблужусь. Так же надеюсь не увязнуть в глубоком снегу – помочь будет некому, транспорт тут ходит крайне редко. Как назло, ещё и погода испортилась, небо затянулось хмурой облачностью – того и гляди метель завьюжит. Но всё же решаюсь ехать вперёд – была не была! 180 километров позади, осталось ещё 30 и я на месте. В качестве контрольного пункта через 20 км на пути должен встретиться посёлок районного значения. Если посёлка не будет, значит, каким-то образом умудрился заблудиться в тайге и придётся возвращаться назад. Впрочем, на всём протяжении встретилась лишь одна развилка, весь остальной путь дорога одна-одинёшенька петляла между вековых деревьев, так что ни одному «сусанину» не получится сбить с верного маршрута.
Как и ожидалось, через два десятка таёжных километров я миновал «контрольный» населённый пункт. Значит, осталось ехать совсем не много. Педаль газа в пол – и машина послушно устремляется вперёд, увлекая за собой снежную позёмку. Дорога спустилась с холма вниз и спустя немного времени впереди показались заснеженные крыши домов.
... Затерянное в глухомани тайги Горной Шории небольшое селение. Домики разбросаны по склонам холмов, в загонах неторопливо жуют сено коровы. С горки катаются на санках ребятишки. Завидев машину, они рассыпаются по обочинам дороги. Замечаю: среди шорских личиков встречаются и русские.
Магазин. Большой амбарный замок на дверях. Вокруг ни одной взрослой души. Впору стучаться в первый, наугад выбранный дом. Нет, вон кто-то идёт. Выхожу из машины, знакомимся.
Мужчина лет шестидесяти, невысокий, внешность выдаёт в нём представителя шорской народности. Он убеждается в благих намерениях моего приезда и любезно проводит в дом. Весьма скромная обстановка: стол у окошка, две табуретки, неприметный шкаф с кухонной утварью, в углу примостилась печь доселе невиданной мною конструкции – не то русская, не то шорская. Потемневшие от времени стены и потолок давным-давно не белены. Стараюсь не выдавать своего изумления аскетическому образу жизни хозяев. Мужчина просит пройти меня в соседнюю комнату. За стеной устало скрипнула сетка железной кровати – с постели поднялась старая женщина. Ради неё я и проделал столь долгий путь в глубь тайги. Мне невероятно повезло – первый встреченный мною взрослый человек в посёлке оказался её племянником; последние годы он присматривает за ней.
Старая женщина встретила меня заинтересованно. Появление в доме нового человека затеплило в её подслеповатых глазах искорки любопытства. Лицо изрезано глубокими морщинами, седые волосы космами торчат в разные стороны, ветхие одежды давно бы пора пустить на тряпки. Пока я готовлю к съёмке плёночный фотоаппарат «Зенит TTL», она внимательно изучает меня и обращается с вопросом на шорском языке. Её племянник выступает в качестве переводчика:
– Откуда ты приехал?
– Из Новокузнецка.
Она беззвучно пошевелила губами, видимо, что-то размышляла про себя. Потом продолжила:
– Далеко ехал, скоро вечер будет. Назад ехать долго, тебе спешить надо.
В ответ киваю головой. Старушка успокаивается и сидит неподвижно, пока я навожу на неё объектив фотокамеры. Щёлкает затвор, но света из маленького окошка явно не хватает. С надеждой поднимаю вверх голову: с потолка свисает пустой электропатрон. Пока хозяин выкручивает лампочку в соседней комнате, долгожительница неспешно расчёсывает спутавшиеся волосы и просит племянника туго повязать платок.
– Голова побаливает, – объясняет мужчина, – а тугая повязка облегчает боли. Да вот ещё и на сердце стала жаловаться.
Не удивительно, ведь живёт на свете женщина уже второе столетие!
Заканчиваю с фотосъёмкой. Племянник убедительно просит меня больше не беспокоить её престарелую тётку. Мы беседуем в комнате, которая является одновременно и прихожей, и кухней, и столовой. За стеной тихо бормочет старая шорка. Листаю её паспорт: дата рождения – 15 марта 1888 года (по новому стилю). Мысленно прокручиваю в голове числа – родилась в XIX-м веке, жизнь прожила в XX-м и искренне желаю ей сил и здоровья дотянуть и уйти на покой в XXI-м столетии.
Для шорского народа такое долголетие – явление невероятное. В их роду долгожителей никогда не было, женщина уже давно пережила младшую сестру. Ещё накануне приезда я надеялся увидеть богатое генеалогическое древо. Если сейчас ей 110 лет, значит, её дочери или сыну должно быть лет 90, внучке – 70, правнучке – 50 и т.д. Однако на самом деле меня ждало разочарование – ничего этого нет. Графа «Дети» в её паспорте оказалась пуста. И на конец 90-х годов старушка осталась на свете практически одна. Приглядывает за ней племянник (сын младшей сестры), да и ему уже лет немало – 61-й год идёт (на момент моей поездки в 1998-м году).
Уж так сложилась судьба этой женщины, что на старости лет пенсию и пособия она не получает, никаких льгот не имеет. По возможности помогает ей сельсовет, местные жители оказывают посильную поддержку. Но этого порой бывает недостаточно.
Шорские семьи немногодетные. Раньше много ребятишек угасало от болезней из-за отсутствия в глуши медицины. В основном лечились лечебными травами и снадобьями, но против брюшного тифа и туберкулёза они были бессильны. Сейчас лекарства недоступны людям по цене. Да и ехать за ними надо в город за многие километры. А это не каждому под силу. Оттуда же, из города, к сожалению, не всегда вовремя успевает скорая помощь.
С прекращением разработок золотых приисков здесь больше нет работы – территория объявлена национальным шорским заповедником. Люди кормятся своим трудом с огорода. Чтобы перебраться в город, нужны деньги, профессия. Люди остаются, но деревня всё равно потихоньку иссякает.
В былые годы охотники занимались промыслом пушного зверя. Зимой брали лису, белку, колонка, горностая, соболя; летом – крота. Отстреливали волков, когда те заходили из соседних районов и резали домашний скот. Пушнину сдавали заготовителям в обмен на порох, продукты, одежду. Сейчас охота разрешена только промысловикам. Их единицы и у каждого своя делянка.
Некогда ловили рыбу. Но в последние десятилетия сильно обмелела речка. Раньше в ней детвора купалась, теперь её курица вброд переходит. Из всей рыбы остались лишь чебаки, пескари да караси. Иногда в местах поглубже попадаются щука, налим, окунь. Заметно помельчал хариус. Крупная рыба ушла в необжитые места, там же ещё водится таймень.
С незапамятных времён шорцы сеяли «чечмень» (так они называют самый обыкновенный ячмень). Зёрна обжаривали, очищали и мололи в ручной мельнице. Получали мелкую муку – талкан, покрупнее – крупу. Из крупы варили кашу, добавляли в супы. Талкан разбавляли водой, подсаливали, добавляли мёд и ели. Картошка в деревне появилась поздно. Да и электричество сюда провели по меркам цивилизации сравнительно недавно. Вот в таких условиях и прошла нелёгкая жизнь шорской долгожительницы.
Перед обратной дорогой хозяин напоил меня чаем с домашним хлебом и предложил отведать солёной колбы (близкий родственник европейской черемши). «На закуску сгодится», – заметил я. Улыбнувшись уголками губ, собеседник посоветовал:
– Приезжайте сюда весной или осенью – природа здесь в эти времена года особенно красива.
Продолжение следует.