Нобелевская речь Розы.
— Таки я делала сегодня базар, Марк Аркадьич. Ходила терпеть унижения за ради вашего форшмака. Я пыталась убедить этого бывшего портного в рыбном ряду — шо он понимает в рыбе? — она мне надо на сейчас, а не завтра. Вам на поесть или на похвастаться, спрашивает. Издрасьте вам! Нет, ты представляешь, Марек? При этом цену заломил — отступать можно до самой луны и даже дальше!
Может, мне ещё мясо положить и запечь в духовке, отвечаю ему, эту холодную со всех сторон, рыбную закуску? Вам же ж таки с погреба виднее, за порядочных хозяек? С такими, говорю ему, скаженными запросами, как ваши, её готовить только при царе Соломоне, уверяю. Вчера. И я интересуюсь знать, где документы этой селёдки? Покажьте, прежде чем тулить мне вашу рыбу!
Та не надо мне шутить про свидетельство о смерти, и без него вижу, она — мумия. Я интересуюсь за её рождение, потому шо она родилась — как хочете, но я же вижу, шо явно — в те времена, когда для её вымачивания использовали заварку. И таки имеет запрещённый нынче ржавый цвет!
За исполнения этой драмы в вашем одном лице, говорю ему, я не успею купить ни яблок, ни масла, ни яиц. Ни той приправы, шо для меня открыла Адочка. Да, имбирь. И теперь у моего форшмака раздвинулись горизонты и только светлое будущее впереди, не смотря на ваши происки, товарищ рыбный продавец, шоб вам сшили такие брюки, как ваша селёдка. И не смотря на приезд вашей мамы, Марк Аркадьич!
— Розочка!
— Да, да, именно так.
— Та я не о том... Ты ж вроде как не разговариваешь со мной?
— То есть ты считаешь, шо заслужил такого счастья? Марк Аркадьич, ты много за себя возомнил!
— Тогда я аплодирую стоя твоему выступлению, Розочка. Оно достойно Голубого зала в Стокгольме, не меньше! И, шо, селёдка? Купила?
