В комнате темно и тихо, только отблески огня танцуют на потолке, только поленья потрескивают в печи, только слышится, время от времени, чей-то мелодичный смех.
- Это искрушки в печи резвятся, - говорит дед.
- А посмотреть можно? – спрашиваю я.
- Можно-то можно, если проклятие на себя накликать не боишься, - бормочет дед, укладываясь спать, - искрушки - они мастерицы по проклятиям.
- Злые они.
- Вовсе нет, просто нос, куда не след, совать не надо. Не любят они, когда люди их танец видят, вот и насылают проклятие, чтобы в следующий раз неповадно было.
- А что за проклятие?
- Так у каждого оно своё, пока не получишь не узнаешь. Одинаковых проклятий, Дана, не бывает. Так мир устроен. Но и без проклятия тоже нельзя.
- Это почему?
- Жить не для чего будет.
- Можно для счастья жить.
- Те, кто живут для счастья, хрупкие люди. Одной единственной неудачи хватит, чтобы их сломать. А вот те, что с проклятием борются, люди крепкие, они всегда знают почём пуд лиха. Счастье заслужить надо, а уж потом ему радоваться. Счастье после проклятия особенно сладким бывает.
Я со словами деда не согласна, но и не спорю, а то враз осерчает, и больше из него слова не вытянешь. А потому просто спрашиваю:
- А у тебя, деда, было проклятие?
- А как же, - глаза деда вдруг молодеют, - было…
- А расскажешь?
- Как-нибудь в другой раз, егоза. Шла бы ты спать что ли. Сама знаешь, мать не любит такие разговоры.
Дед засыпает, а я иду к печке и, подняв с пола старую меховую рукавицу, открываю заслонку. Два огня играют среди красных всполохов почти прогоревших поленьев. Затем они оборачиваются крохотными девушками. Я вижу каждое их движение, слышу их смех, заменяющий музыку, и вдруг одна из них поворачивается в мою сторону. Хватает в ладошку горящие угольки и швыряют мне в лицо. Угольки из красных становятся ярко-зелёными, я от неожиданности даже отпрянуть забываю, и они летят прямо мне в лицо, но почему-то не горячие, а обжигающе холодные.
- Тебе холод, другому жар, - говорит огненная девушка, - век связаны будете. Жар холод растопит, а холод жар исцелит. Это твоя судьба, - и исчезает.
А я ещё долго смотрю на огонь, пытаясь понять, что означает это проклятие, и что оно изменило во мне. Должно быть от волнения меня бьёт озноб, хоть и сижу у самой печи. Так ни до чего не додумавшись, ложусь спать. А на следующий день в соседнюю деревню приходит беда.
Чужаки с озера в наших селениях показываются редко. И после каждый такой визит годами обсуждается. Потому что они вроде бы и на людей похожи, но в тоже время не люди. Стоит только заглянуть им в глаза и всё становиться ясно, чужие они, как омут глубокие, того гляди в себя затянут. Поэтому местные озерникам в глаза не смотрят. Статные, красивые, а главное сила большая в их руках. Деревенские их и побаиваются и чтят одновременно. Потому что в наши края, благодаря им, ни один враг носа не показывается. Конечно, время от времени, кому-нибудь да приглянутся наши тучные пашни, да огромные стада. Но озёрные жители не дремлют. Последний такой случай был во время молодости моего деда. Он не любит о нём вспоминать. Говорит, что так страшно ему никогда в жизни не было ни до ни после, а пожил он не мало. Но местным никогда зла от озёрных не было. И вот я накликала…
Чужаки с озера пришли в Листиковку и увели двенадцать девушек. Сказали, что если хоть одна из них пройдёт испытание то все получат или возможность вернуться домой, или остаться на Озере невестами. Но если девушки испытания не выдержат, то родным лучше их забыть, а через год с озера придут за новыми невестами.
Девушки не вернулись.
А я сидела и гадала, не моя ли в том вина? Спросила деда, тот долго сидел молча, потом буркнул в бороду:
- Совпадение. Но матери не говори, она всякое себе придумать может.
Через год пришли за невестами уже к другим нашим соседям – в Ольховку. И снова из девушек никто домой не вернулся.
Я повторила свой вопрос. Дед ещё дольше молчал, потом сказал:
- Будь это твоё проклятие, они бы с нашей деревни начали. Но ты всё равно никому ничего не говори, народ не правильно понять может. И так тебя все соседки ведьмой кличат.
Ведьмой меня прозвали за то, что когда я злюсь - мои глаза меняют цвет. Обычно они ярко-голубые, а стоит мне на кого-то обидится, то в раз тёмно-серыми становятся. Вот соседки и прозвали меня ведьмой, глаз у меня, мол, плохой. Как я им на встречу попадусь - то молоко скиснет, то куры нестись перестанут. А по мне так чище посуду мыть надо, тогда и киснуть ничего не будет, да за скотиной лучше ухаживать. А так свою вину свалить на другого - проще простого.
После происшествия в Ольховке, год тянулся нестерпимо долго. Все только и гадали к кому на этот раз придут чужаки с озера. Девушки старались побыстрее выскочить замуж. Ведь чужаки замужних не уводили. Теперь каждая красавица на выданье не особо нос воротила, да косого и рябого горазда была идти, что уж говорить об остальных. А ко мне, как на зло, повадились парни сватов засылать, словно мёдом мои ворота мазаны, словно чем-то я их приворожила, как судачили обо мне соперницы, опять про мои глаза вспоминая. Вот только всем женихам я отказывала. Выслушивала, заглядывала в глаза, и отказывала. Потому что сердце моё ни разу не ёкнуло. Холодное было моё сердце – пустое. Словно камушек в груди. Иногда меня и саму это пугало. И с каждым отказом камушек этот становился всё холоднее и тяжелее.
Мать моя после каждого неудавшегося сватовства охала и причитала:
- Вот дождёшься, уведут тебя на Озеро.
- Да и пусть ведут, - огрызалась я, - а за нелюбого замуж не пойду.
- В гроб ты меня вгонишь. А всё дед виноват, насочинял сказок и задурил внучке голову.
- Дана права, негоже идти замуж без любви, - хмурился дед, - уведут на Озеро или нет не известно, а всю жизнь с нелюбым жить – вот это беда настоящая.
- Так ведь всё же жить, - не сдавалась мать, но не ей было решать.
И вот чужаки с озера пришли в нашу деревню. Велели всем девицам собраться на базарной площади.
Никто ослушаться не посмел. С ними лучше не спорить. Вон в Ольховке попытались. Теперь на их пастбищах дубы растут, что вдвоём не обхватишь. За пять минут ведь выросли и при этом зимой в лютый мороз.
Я наряжаться не стала – не на гулянье иду. Колечко золотое с руки сняла, незаметно от матери, дома оставила. Серёжки с бирюзой из ушей вынула. Если что со мной случиться, то пусть не пропадут. Накинула старый полушубок, да валенки залатанные обула. Кто-то возможно скажет, что я слишком расчётливая, да скупая, но что поделать уж какая есть.
К тому моменту, как до площади добралась, народу уже собралось не протолкнёшься. Девушки стояли поодаль, сбившись в кучу, словно овцы, прижимаясь друг к другу. Общая беда роднила поострее праздника. Кто-то плакал, кто-то искал глазами в толпе родных. Я встала рядом с девушками, но всё же чуть поодаль. Сейчас как никогда я ощущала свою вину перед ними. Кто же знал, что моё проклятие такое натворить может? А в том что это оно я уже не сомневалась. Что ждёт их теперь, что ждёт меня? И в месте с тем всё больше во мне поднималась волна ярости. Как они так могут, словно скот угонять нас неизвестно куда?
Когда пришли чужаки в озера только я одна не ревела. Была у моих глаз ещё одна особенность, когда они потемнели из них слезу ни чем уже не вышибешь.
Сначала поднялась метель, закружила, замела, подняла завесу из снега. А из-за этой завесы показались они. И было такое ощущение, что идут они не касаясь земли, будто несёт их метель. Их было трое. Все мужчины. Двое из них красавцы, да такие что многие девушки в раз плакать перестали, их лицами любуясь. Мне всегда казалось что они и не живые вовсе, а кем-то нарисованные, потому что такими красивыми быть не возможно и вдруг такое. А третий с таким изуродованным лицом, что в дрожь бросает. Как же ему бедолаге живётся среди своих? И в тоже время чувствовалось, что он-то тут и главный.
Жалко мне его стало, но моя жалость тут же иссякла, когда чужаки начали девушек выбирать. Ходили в лица заглядывали и отбраковывали, как скот. На меня тоже посмотрели, но мимо прошли. Видимо не гожа я им показалась, что ещё больше меня разозлило. А когда я злюсь, страх разом уходит. Я даже мыслить начинаю чётче. Вот и поняла я для себя, что сейчас сделать должна. Раз уж сама всё это заварила.
Вышла я вперед, подошла тем, кто с Озера и говорю, удивляясь собственной храбрости:
- Добровольно вызываюсь, вместо одной из девушек.
Чужаки с удивлением на меня уставились, а тот, что с уродливым лицом поближе подошёл, словно что-то хотел во мне рассмотреть, потом вздохнул и говорит:
- Не подходишь ты, девица, иди с миром.
Я в сторону отошла, но для себя твёрдо решила, что не отступлюсь. Потихоньку, потихоньку добралась до окраины деревни. И только хотела короткой тропой к Озеру помчаться, увидела деда.
- Так и знал, что ты сюда побежишь.
- Отговаривать будешь?
- Не буду, коль ты считаешь, что проклятие накликала – иди - исправляй.
- Спасибо тебе, - обняла я деда, а он посмотрел мне в глаза и говорит:
- Когда у Озера окажешься не забывай, что вас испытывать будут. Всё что загадают с подвохом будет. Я тебе много сказок рассказывал, вспомни их когда нужда возникнет.
Побежала я дальше. И как рассчитывала раньше чужаков у Озера очутилась. В эти места каждый у нас дорогу знает, но ни за что прост так без нужды не сунется. Вот и я так близко к озеру никогда не подходила. Стою по сторонам озираюсь. Везде зима, а у Озера лето. Льда на воде нет, ивы у берега зелёной листвой шелестят, тепло, даже жарко. Скинула я полушубок, спрятала его в корнях старой сосны и в ивах схоронилась. Да как раз вовремя, едва успела. Смотрю по дороге идут чужаки, а за ними плача и всхлипывая, как на похоронах, все двенадцать отобранных девиц. Остановились они в паре шагов от меня, один из красавцев и спрашивает моих подружек:
- Сейчас будет первый вопрос, готовы?
Девушки плакать перестали. Слушают внимательно.
- Посмотрите по сторонам и скажите мне, что ждёт вас если вы не пройдёте испытания? – спросил изувеченный и сделал обширный жест рукой, да так с поднятой рукой и замер.
Девицы за озирались, завертела головой и я.
- Неужели утопите, - ахнула самая тоненькая и хрупкая Лися с ужасом уставившись на воду.
- Нет, не угадала, - качает головой чужак, а сам всё руку не опускает, словно позабыв о ней.
Девушки ещё что-то говорила, А я на руку эту уставилась как заворожённая, потому что в мою сторону она указывала.
«Всё, заметили», - решила я, но никто за мной в ивняк не полез, и тут я вдруг поняла.
«Да он же им дурёхам подсказывает!!!»
Осмотрелась я внимательно, и заметила кое-что в ветвях ив. То тут то там мелькнёт в листве то алые бусы, то перстенёк золотой, то шёлковая лента. Я тихонечко к девушкам подобралась, да за подол юбки потянула светловолосую Юляшу. Та вздрогнула, но узнав меня, шуметь не стала.
- На ивы посмотри, - шепчу я ей, а сама на красные бусы указываю.
Юляша ладонь к губам прижала, но быстро себя в руки взяла.
- Ивами мы станет тогда, как и девушки, что перед нами были.
Все затихли, а чужак с изуродованным лицом подошёл к ней заглянул в глаза, что-то долго пытался в них высмотреть, а затем кивнул:
- Верно подметила.
- Ну что ж, одно испытание вы прошли, - улыбнулись чужаки, - теперь дальше идти нужно, а для этого надо пройти по озеру. Но сделать это может лишь тот, кто найдёт ни живое и не мёртвое.
Ну тут для меня загадки не было. Дед ещё в детстве мне сказку о камнях рассказывал. Мол были они когда-то самыми совершенными созданиями на земле. Но хотелось им ещё большего – жить вечно. Вот и стали они камнями. Живут бесконечно долго, ни беда ни радость их не касается.
Начала я вглядываться в водную гладь, не сразу рассмотрела. А девушки по берегу мечутся – переправу ищут. Я под прикрытием ив, как можно ближе к воде подобралась. Ивушки меня ветвями укрывают, листвой шелестя, словно что-то сказать пытаются. И вот рассмотрела я камни. Да не обычные. Каждый камень чьё-то лицо. Чтобы дойти по остова на Озере нужно по этим головам пройти. Жутко.
Я опять к Юляше подобралась, и тихонечко ей о переправе рассказала.
- Да вот же, - говорит Юляша, - переправа. А не живые и не мёртвые – это камни.
И снова подошёл к ней изуродованный и в глаза ей посмотрел. Потом вздохнул и к Озеру подошёл. И тогда вдруг ожили камни. Поднялись из озера каменные люди, взялись за руки, образовав своеобразный мост. Девушкам страшно, но противиться они не в силах. Пошли они по этим крещенным рукам. Я за ними следом пристроилась. Страшно. Вдруг каменные истуканы руки свои разомкнут или под воду уйдут. Но с другой стоны всё не по головам идти, как я поначалу решила. Когда через Озеро шли полная Алюша оступилась и едва в озера не упала, двое красавцев даже не взглянули в её сторону, а обезображенный схватил её за руку и на верх вытянул.
«Дед всегда говорил, что внешняя красота не главное. Вот и снова правда его оказалась", - подумала я с благодарность.
Добрались мы до острова, я аж рот от изумления раскрыла. Острова на Озере никто из наших никогда не видел. Его даже в хорошую погоду туман скрывает. А тут нам такое везение выпало. Я даже забыла о том, чем мне это везение грозит. Вокруг всего острова шла каменная стена, за которой возвышался огромный белый замок. А у замка цвёл сад. Я таких цветов отродясь не видела. Осторожно чтобы не заметили, спряталась я за одним из кустов. Смотрю, а сама себя ругаю, что решилась на эту вылазку, как же я теперь домой-то с острова возвращаться не буду. В этот момент на встречу девушкам выходят ещё десять красавцев и встают рядом с те ми двумя, что к нам в деревню приходили. А изуродованный девушкам и говорит:
- Вы прошли два испытания, до вас это ещё никому не удавалось. Теперь осталось самое последнее. Если и его одолеете будете свободны или останетесь здесь невестами. Вот перед вами стоят парни. Но только один из них жених. Коли одна из вас выберет его, то испытание будет пройдено.
Девушки начали совещаться. Я слышу как они обсуждают, да парней делят. Каждая должна взять себе одного из двенадцати, так или иначе кто-то угадает. Чего проще? Но по мне слишком уж просто в чём-то подвох. Не успела я их предупредить, как они уже побежали выбор делать. И вот на поляне двенадцать пар стоят. Словно на картинке какой.
Я так засмотрелась, что об осторожности забыла да и высунулась из-за куста. И тут меня как шкодливую девчонку ухватили за ухо и на поляну вытянули. А я даже не заметила, как изуродованный ко мне подошёл.
- Ну что ж мне с тобой делать, - говорит сердито, а глаза зелёные вовсе не злые и в них искорки смеха переливаются, - может в статую что в озере стоят превратить?
- Ухо сначала выпусти, - говорю, - не солидно взрослой девице за ухо драной быть.
- А прятаться и выслеживать солидно значит?
- А я честно предлагала доброволицей меня зять.
- А я тебе отказал.
- А с чего я тебя слушать-то должна?
- Ну хорошо, коли ты такая смелая, вот ты одна и определишь кто тот самый суженный-ряженый.
Девушки зароптали, но противоречить открыто не решились. А у меня душа в пятки ушла. А коли правда до того как я сунулась всё хорошо было? Пошла я мимо красавцев озёрных, лицом один другого краше, глаза у всех глубокие, лучистые. Смотрю я в эти глаза и всё холоднее мне становится. Каждой клеточкой своего тела я этот холод ощущаю, а в груди уже не камень – булыжник. Раз прошла. Два прошла.
- Выбирай, - говорит мне главный.
А я всё определиться не могу. Третий раз прошла я мимо них и ног уже не чувствую, от холода губы обледенели:
- Нету, - шепчу среди них суженного-ряженого, - нету.
Слышу я как заплакали девушки, а сама на землю опустилась и хорошо мне вдруг стало, в сон клонит, холод тело окутывает и убаюкивает.
- Что с тобой? – рядом на колени со мной изуродованный упал.
А я посиневшими от холода губами шепчу:
- Среди них нет.
А сама смотрю в глаза озёрного, а в них тепло, их зелень словно молодая листва на солнце живая.
Я руку поднимаю, а голоса и нет, чтобы сказать, онемел язык:
- Ты, - одними губами произношу, - ты суженный.
И закрываю глаза, но сквозь холод и сон чувствую, как он целует меня. И вдруг словно огонь пробегает по моему телу, растапливая застывшую кровь, раскалывая ледяной панцирь с сердца. Я открываю глаза и вижу как меняется склонившееся надо мной лицо. Шрамы исчезают. Теперь он также прекрасен как все остальные чужаки, но я бы его уже не с кем не спутала.
- Значит это ты за искрушками подглядывала? – спрашивает.
Я встаю нарочито долго отряхивая подол юбки. Чтобы справиться с бешено колотящимся сердцем. И ох, как стыдно мне сейчас за старую одежду и за заплатанные валенки.
- А ты откуда знаешь?
- Жар холод растопит, а холод жар исцелит, так?
- Ну, так, - гордо вскидываю подбородок, - что тебе до моего проклятия?
- Одно на двоих у нас проклятие, тебе холод, а мне жар. Моё лицо жаром угольки изуродовали, тебе холод в сердце вложили. Век мы теперь связанны будем, тринадцатая невеста. Только одного не пойму, мои угли синего цвета были, значит твои глаза такого цвета должны быть, а твои серые.
- Это потому, что голубыми глазами я лишь на добрых людей смотрю.
- А не добрый?
- А кто девушек уводил, кто их в ивы превращал, кто испытание выдумал?
- Я тебя искал?
- По другому искать нельзя было?
- Прости меня, - говорит и руки ко мне протягивает.
- В уговоре было, что если пройдём испытание можем вернуться домой.
- Или остаться невестами.
- Кто как, а я домой возвращаюсь, - гордо задираю подбородок, - и не забудьте девочек у Озера расколдовать.
Из девушек на острове никто не остался. Некоторые ушли с сожалением, но всё же ушли. Зато все получили дорогие подарки, такого дорогого приданного ни у кого в округе не будет. Я же от драгоценностей и золота отказалась. К чему мне теперь приданное? Ни за кого замуж не пойду, прав чужак, навсегда мы связанны будем. Но и не признаю я этого никогда.
Прошли мы Озеро. А на берегу нас двадцать четыре девушки уже поджидают, радуются от счастья танцуют. Улыбнулась я и на сердце полегчало. Значит всё же не зря я проклятие своё преодолела.
Не передать словами, как дома нам рады были. А девушки не благодарными не оказались. Каждая из своих сокровищ мне на память подарок сделала.
- У чужаков брать не хочешь, а у нас возьми.
Мать все драгоценности в сундук припрятала, а я лишь себе перстенёк с изумрудом оставила. Ярко на солнце вспыхивал зелёный камушек, точно молодая листва.
Снова потянулись зимние дни, снова к нашим воротам зачастили парни. Снова никто из них не получил моего согласия.
Пришла весна, за нею лето. Девушки вечерами гуляют песни поют. Я у окна сижу, вышиваю. Мать меня гонит на улицу, отмахиваюсь. Мне тепло теперь только дома. Даже летом печь топлю.
- Иногда нужно признать свою ошибку, - говорит дед.
- Иногда это уже не имеет значения, - отвечаю.
- Так не бывает.
Собираюсь и иду с девушками в лес гулять, венки пускать по реке, да через огонь прыгать.
Ночь окутывает лес, огонь ещё ярче пляшет. Но и он не может меня согреть, мёрзну, обнимаю себя руками. Вдруг кто-то притягивает меня к себе, обнимает. И враз отогреваюсь. Стою замерев, боюсь повернуться.
- Не могу я без тебя, - шепчет он мне на ухо, - даже если бы не было проклятия всё равно бы за тобой пришёл.
- Так чего так долго медлил?
Чувствую как объятия становятся сильнее, словно теперь он право имеет, словно теперь я навсегда его. А так оно и есть.