О том как мы дружно 70 лет разваливали страну
Начну с фрагментов записей. которые мне оставил дед Василий Николаевич Швецов. Он родился в глухой сибирской деревеньке Тележихи в 1901 году. Вот что он писал о годах военного лихолетья Первой мировой.
"... Маломощным хозяйствам, солдаткам в 1916 году государство платило пособие, которое у нас получали многие. Выдавали по-разному, в зависимости от семьи, от пятнадцати до двадцати пяти рублей в месяц. Тогда пуд хлеба стоил: 80 копеек пшеница, 18-20 рублей - корова, 3 рубля - овца. (И сразу задумываешься, а сколько платило государство солдаткам в Великую Отечественную? прим. моё) В артельной лавке было полно всякого товара. На те деньги можно было одеть и прокормить семью. Не мало было брани в адрес солдаток, которые на пашню и на покос ездили в кашемировых парочках и шалях. Да, то было время расцвета всей экономики села, многие уже тогда приобрели разные сельхоз машины. Каждое хозяйство жило своим скотом и своим полем. Хлеб кто сеял, имел свой, а сеяли абсолютное большинство, мясо своё, масло своё. Но зато и работали, когда надо, круглосуточно. Так было по 1917 год. Мужчин на войну забрали много, но на экономику это сильно не отразилось. Деревня поднатужилась, для работы стали объединяться семьями, чаще стали делать помочи. Но в октябре 1917 года, как говорят, отошла коту масленица. Сдавшие масло подводы из города вернулись пустыми. С 1917 по 1924 год вся экономика Тележихи была парализована. При НЕПе она немного воспрянула, но потом была снова подрублена под корень коллективизацией и уже ни когда не поднималась выше того уровня, который был до Советской власти.
Или вот кратенький фрагмент из записей -
«…. А сено в Сибири надо много, кормить скот приходится полных семь месяцев. Ставили по сто пятьдесят – двести копён, с расчётом по двадцать копён на крупную голову. Многие заготавливали по семьсот – восемьсот копён. Как правило, всё делалось своей семьёй, без найма. Работали не по часам, а если нужно – то день и ночь. Всё было спланировано у мужика в голове и на сегодня, и на завтра, и на лето, и на зиму. Были и горе хозяева, а проще сказать лентяи, у которых скотинка в пригонах ржала да мычала, да грызла мёрзлые котяхи. Такие, позднее, с лёгкой душой, пошли в колхоз. И потом на собраниях выступали громче всех, истово призывая к новой сказочной жизни….»
За последние пятьдесят лет лицо деревни совершенно изменилось. И надо откровенно сказать, что с точки зрения экономической, изменения не в лучшую сторону. Если районные центры растут, то в ряде районов уже исчезли десятки сёл и посёлков. Количество населения с каждым годом становится меньше. Ведь в Тележихе до революции было около четырёхсот хозяйств, а на 1 января 1970 года осталось только сто семьдесят девять дворов. Было только мужского пола детей и юношей от 12 до 25 лет – 209 человек, мужчин от 25 до 50 лет – 314 человек, стариков от 50до ста и выше – 110 человек. Значит всего 633 мужика, не считая мальчиков до 12 лет и людей женского пола. На 1 января 1970 года всего населения осталось пятьсот девяносто восемь человек. Коров в селе 123 штуки, лошадей три, овец 425, свиней 131 – это в личном пользовании. Против старого времени, вместе с совхозным скотом, всего не более десяти - пятнадцати процентов. В чём дело? Очевидно, что в наших законах или в управлении на местах что – то не доработано, а быть может «переработано». Было одиннадцать мельниц, а сейчас ни одной, и печёный хлеб возят на тракторе из Солонешного за двадцать километров ежедневно. Ликвидированы вокруг Тележихи посёлки, разломаны и сожжены все пятьдесят заимок. Всё это рушить не было необходимости. Кто виноват???
Не много о нравственности, писал Василий Николаевич.
"...Я сейчас не понимаю и не нахожу объяснения почему в какие – то несколько месяцев, большая половина, людей в деревне изменила свой и образ мыслей, и поведение. Многие отреклись от поклонения богу и святым, упростились отношения полов, появились даже новые моды в одежде, причём всё это происходило не только в молодёжной среде, но и у взрослых. Многие вбили себе в голову, а особенно партизаны, что теперь жить будет гораздо лучше. Можно понять, что колчаковская власть надоела, и от неё избавились с большим трудом и жертвами, но зачем было менять весь устоявшийся деревенский быт на что – то новое, неизведанное, порой даже хулиганское и развратное. И ведь ни кто не унимал. Везде по делу или попусту стал слышно в бога мать, в Христа мать, в богородицу мать. Каких только вывертов в сквернословии не появилось. Приедет представитель из волости, выступает перед аудиторией, а у самого рубаха расстёгнута до пупа, рукава засканы, пояса ни кто не носил. Приедешь, бывало на конференцию, или на какой – ни будь праздник в волость и диву даёшься – молодёжь не узнать, ну и мы не отставали. Отношения между юношами и девушками так упростились, что через три года, девок осталось не более десяти процентов. Уважения к старшим, даже в своих семьях, не стало. Это несло за собой везде раздоры и склоки. Старикам всё это претило и не нравилось, они кляли богоотступников и матерщинников, но против хулиганства были бессильны – не было закона. Все были сами себе хозяева, ни кто ни каких замечаний по отношению к себе не допускал и не воспринимал. Чем дальше, тем хуже. Пороки углублялись, как какая – то зараза. Подрастало новое поколение уже совершенно распущенное. Это не клевета, такое подошло время, которое исподволь насыщалось политическим и уголовным зловонием сверху. Его привнесли бегавшие или в прошлом сидевшие разные бунтовщики и преступники. Пришло это зловоние и в деревню теперь уже, наверное, навсегда"
Вспоминал Василий Николаевич и о соседних деревнях и сёлах.
"...Не даром речку называют Белым Ануем. Вода чистая, прозрачная, от снегов и родников белая, словно серебряная, холодная – зубы ломит. По речке и называется село – Белый Ануй, стоит оно на ровном без лесом месте, окружённом горами. Земля жирная, плодородная, урожаи – сам – десять – пятнадцать, покосы с пышными душистыми пряными травами. Село обычное, в триста хозяйств, таких многие тысячи разбросаны по нашей необъятной матушке Сибири. Живут каждый по – своему. Работают тоже по разному. У кого дома тёсом или железом крытые и ограды в заплотах, а у кого избушки под корьём, огороженные в три жерди. Скотинка была у каждого тоже по – разному. Кто любил её и не ленился растить и кормить, у тех были десятки коровушек и лошадей. А у других и на плуг не хватало и масло от одной коровёнки не копилось. Хлеб у большинства тоже был в достатке и ели его не оглядываясь. Был он и в излишке, хозяин вёз его на базар, в Чёрный Ануй, или продавал дома. Стряпали хозяйки и варили каждый день свежее. Знали, что без мясного супа хозяин не сядет за стол. Многие находили свободное время и ловили на пироги рыбки, а хариусы там жирные, как монастырские монахи, или съездить в кедрач и накатать ореха, чтобы самим на зиму хватило, и продать можно было. Готовили в прок разные ягоды травы и грибы. Солёные грибочки хороши на закуску с медовухой. Хлебосольный жил народ. И переночевать пустят, и накормят и в путь продуктов дадут. Свободно жили до Великой Октябрьской революции люди. Сходил раз в год на сборню мужик, отдал старосте подать в три ли, десять ли рублей – и опять до будущего года занимайся, чем хочешь. Но в воскресные и праздничные дни, после первого удара в колокол, пойдут в божий храм и старательно помолятся господу, пусть он где – то далеко, но услышит. Попросят каждый о своём – кто здоровья всем чадам дома, кто о приросте скотинки, кто о хорошем урожае, кто чтоб его бегун пришёл первым на скачках, кто выпрашивает прощения за обман – обещал поставить рублёвую свечу, а поставил трехкопеечную. Так жили многие поколения. Была тишь да гладь, но разразился, словно гром небесный, ужасный перелом в их жизни. Дрались за родину с немцем, потом за обещанные молочные реки и кисельные берега воевали с Колчаком за Советскую власть. Победили, но новая власть не принесла им такой жизни, какую хотели. Наложили на мужиков непомерную развёрстку хлеба, мяса, яиц, шерсти, да и самого стали гонять в хвост и в гриву".
�����U� �
�7 �
бо� �