"Смешная какая девочка. Вроде не маленькая уже, а всё кукол с собой спать укладывает. И всегда еще эту, страшную... Как она её называет, белочка? Вроде больше на зайца похожа. В книжках у них такие нарисованы. Правда, рыжая... Или рыжий? Ай, белка так белка, вот только что она с ней таскается до сих пор? Обнимает, разговаривает - было б с кем, а то какое-то войлочное чудовище. К куклам своим красивым не так привязана. Что-что, она еще и оправдывается перед ней за что-то? Ну-ка, ну-ка... "
- Белочка, ты не обижайся, что я тебя дальше всех от себя кладу, остальные куколки еще маленькие ведь, а ты уже взрослая, мы с тобой вместе их охранять будем. Ты же знаешь, что я тебя дольше всех люблю! - девочка лет десяти заботливо укрывала одеялом несколько кукол и мягкую игрушку ещё советского, по всей видимости, производства - рыжего зайца, давно уже безоговорочно переименованного в белку.
"...Нет, ну надо же, дольше всех любит. Нашла кого. У нее ж и поновее мягкие игрушки есть, там уже и шерстка другая, мягкая, и цвета ярче, симпатичнее. А эта... И что она в ней нашла? Не понимаю..."
Маленький паучок, обосновавшийся в углу детской комнаты, давно уже наблюдал за жизнью ее обитателей. Неожиданная для представителей его биологического вида излишняя оценочность суждений и отсутствие хоть какого-то жизненного опыта не позволяли ему проникнуться чувствами девочки к этой потрепанной жизнью игрушке. Да и странно было бы это от него ожидать - у него ведь никогда не было той самой первой, значимой, любимой игрушки. Той, что охраняет сны и прогоняет кошмары, что согревает зимней ночью и помогает уснуть светлым летним вечером. Той, которую хочется обнимать, которую никому и никогда нельзя отдать, а уж тем более выбросить, хоть она и в самом деле то ещё рыжее войлочное чудовище. Любимая белочка.
