Фанфик по миру "Гарри Поттера", повествующий о шестом курсе обучения в Хогвартсе с Гермионой Грейнджер и Драко Малфоем в главных ролях. Предупреждения: AU, OOC, Отклонения от канона, Психология, Романтика, Юмор, Повседневность, Смерть второстепенных персонажей.
***
– Драко, дорогой мой, тебе стоит поспать, – послышался тихий обволакивающий голос матери, а затем он почувствовал, как она легко проводит рукой по его голове. Совсем как в детстве, когда он заигрывался.
Первое детское воспоминание связано именно с маминым теплым голосом. Уложив сына спать и поцеловав в лоб, Нарцисса вышла из комнаты, но не успела закрыть дверь, потому что подошел отец. Дверь коротко скрипнула, а потом мальчик услышал маму, говорившую что-то своему мужу. Под этот умиротворяющий голос маленький Малфой уснул.
– Мне нужно кое о чем попросить тебя, – сказал он матери. Малфой отложил перо в сторону, поднялся с кресла и предложил его Нарциссе. Та, с легким удивлением смотря на сына, опустилась на мягкое сиденье. – Я хочу, чтобы ты на время покинула Англию.
Его мать смотрела на Драко такими же серыми глазами, что и у него самого, только их оттенок был чуть теплее, если так можно сказать про серый цвет. Он пытался понять, о чем она сейчас думает. Знает ли, зачем он просит ее об этом?
– Куда же? – наконец прервала она тишину.
– В Австралию. Я уже арендовал для тебя дом. Думаю, тебе он понравится, как и местность.
Женщина встала и отошла к дальней стене, на которой висел портрет Люциуса. На нем аристократ был изображен таким, каким Драко его запомнит навсегда: гордым, непоколебимым, с родной полуулыбкой и проницательным взглядом. Медленно проведя пальцем по посеребренной раме, Нарцисса произнесла:
– Милый мой, он своих людей не отпускает.
– Фамилия не обязывает становиться его человеком.
– Ты должен быть осторожен, сынок…
– Я и так всегда осторожен. Хотя бы в собственном доме я могу позволить себе немного своеволия?
– Я боюсь за тебя, – она повернулась к сыну. Смотрела на залегшие под глазами тени, видела этот взгляд самостоятельного, решительного и уверенного человека, широкие ладони, лежащие на спинке рабочего кресла, юношески угловатые, но уже крепкие плечи. «Как же быстро он вырос, – с грустной нежностью подумала Нарцисса. – И как не похож на отца». – Когда Люциус понял, что зря связался с Лордом, было уже поздно. У твоего отца появилась семья, которую он не хотел терять. Ему пришлось остаться с ним.
– Теперь все будет по-другому. Но для этого ты должна завтра уехать.
Нарцисса встала, провела ладонью по его щеке. Когда-то он был ей по плечи, не наоборот, а в глазах плескалась наивность вперемешку с серьезностью и стремлением стать взрослым. Сейчас же во взгляде была только горечь, которую ничем нельзя затушить. Своего маленького сына она могла развеселить шутливым заговором против папы или прогулкой к водопаду, шум которого был слышен и сейчас. Да, женщина знала, как поднять настроение маленькому мальчику, неразрывно связанному с ней. А как поступить со взрослым сыном, интересы которого уже далеки от детских невинных шалостей и простых прогулок с матерью, Нарцисса не знала.
– Как бы я хотела, чтобы ты всегда оставался моим маленьким Драко. Мне кажется, что время прошло слишком быстро, – женщина печально улыбнулась.
Малфой вдруг увидел, как сильно смерть Люциуса подкосила ее: всегда уверенная, гордая, она словно стала ниже ростом, появились лучики в уголках глаз, ранее такие незаметные. Теперь Нарцисса пыталась не заплакать, а раньше ее губы подрагивали от сдерживаемой улыбки. Слизеринец, думавший, что хуже уже быть не может, понял, что это самое страшное – видеть, как мать страдает, но молчит, заметить, как в одночасье она постарела на несколько лет.
Парень положил ладони на узкие плечи матери, поглаживая большими пальцами легкую ткань домашнего платья. Нарцисса с легкой улыбкой прижалась щекой к теплой руке, а потом, бросив взгляд на портрет, что-то тихо проговорила и вышла из кабинета, так и не обернувшись.
Малфой сел обратно в кресло и посмотрел на портрет отца, висевший напротив, а потом уронил голову на руки. Он думал об отъезде матери, о надежности защиты австралийского дома, о том, что совы всегда должны быть разными, а в Малфой-мэноре должна продолжиться прежняя жизнь, чтобы никто не заподозрил отсутствие всех хозяев. Еще нужно было решить, что делать с отцовскими делами. Оказалось, Люциус имел несколько небольших, но прибыльных компаний, оформленных на третьи лица. Сначала слизеринец удивился этому, но позже понял, что мало кто стал бы покупать, к примеру, целительные зелья, зная, что владельцем фирмы является Люциус Малфой. Вот только он, к сожалению, не успел ввести сына в курс дел.
Неожиданно для самого себя парень почувствовал желание кому-нибудь выговориться. Будь Блейз рядом, он похлопал бы ободряюще по плечу, а после поставил бы на стол лучшее вино из фамильных запасов. Пэнси сначала попыталась бы раскрутить его на откровенность, но затем, не выдержав, высказалась бы за двоих. Он взял чистый пергамент, обмакнул перо в чернила и принялся писать все, что приходило в голову.
«Здравствуй, дружище. Я погряз в бумажных делах, уже начинаю сходить с ума. Понял, что все эти годы в Хогвартсе нас учили не тому. Самостоятельно разобраться в деловых бумагах, когда ты ни черта не смыслишь в них, все равно что без приветствия подойти к гиппогрифу. Чувствую себя заложником этой системы.
Что нового в школе?»
Драко замер над пергаментом, раздумывая над продолжением письма, но ничего толкового в голову не приходило. Не говорить же Блейзу о том, что мама желает спокойной ночи портрету, а сам Драко не может уснуть, боясь за нее и, что уж скрывать, за себя. Ведь очень скоро Волдеморт решит навестить их, а как себя вести парень еще не придумал.
Свернув письмо для Блейза, Малфой принялся за второе.
«Знаешь, а ты оказалась права: связываться с наемником было плохой идеей. Дай мне хорошего пинка по приезду, договорились? Вот и отлично.
Не приставай к Блейзу, он не знает, когда я вернусь. Я хочу появиться эффектно, поэтому сохраню дату приезда в секрете.
И не отлынивай от записей конспектов, мне они понадобятся.»
Да, он схлопочет не только пинка, когда приедет. Малфой слегка улыбнулся, представив, как будет злиться подруга, но потом обязательно поделится и конспектами, и спрятанными пирожками, и последней рубашкой.
Рука сама вывела начало следующего письма: «Привет, Грейнджер». Малфой удивленно смотрел на два слова, словно не он их только что вывел на пергаменте. Всем друзьям он уже написал. Что здесь делает Грейнджер? Почему она появляется в его жизни, даже когда находится за сотни миль от него? В голове вдруг появилась шальная мысль: почему бы и нет? Ведь тогда, на Астрономической башне, она помогла ему.
Не успел он развить мысль, как рука продолжила начатое.
«Представляю твое удивленное лицо, когда ты получила это письмо. Поттер с Уизли видели? Надеюсь, что да.
Ты, наверное, уже знаешь, что мой отец умер. Так вот, я сейчас сижу в его кабинете за его столом, разбираю его бумаги, смотрю на его портрет и совершенно не представляю, что мне делать со всем этим. Знаешь, мне чертовски плохо, хочется разорвать все документы, избавиться от всех денег, могу даже Уизли их отдать. Хочу исчезнуть навсегда, чтобы ни один мало-мальски знакомый никогда меня больше не видел. Попасть бы туда, где не знают фамилии Малфой. А никак! Нужно содержать мать, привыкшую к аристократической жизни, вести отцовские дела, чтобы не дай Мерлин кто-нибудь не подумал, что мне тяжело, непонятно и страшно. Я не имею права опозорить гордое имя Малфоев. Слабости всегда были позором.
А еще у меня появился очередной секрет, который я даже не могу написать. Ведь если его узнает кто-то посторонний и не очень добрый, все закончится крайне печально. Думаешь, я параноик? Скорее всего, ты права, Грейнджер. Но тут уж ничего не поделать.
Пожалуй, на этом я закончу. Спасибо, если ты дочитала письмо до конца и не выбросила его в камин прежде, чем развернула.
Д.М.»
Слизеринец прочитал написанное и горько усмехнулся. Гордое имя Малфоев… Чем гордиться? Тем, что все родственники переженились между собой? Или мнимой свободой и бесконечными правилами, число которых увеличивается с каждым поколением? Кому нужна чистота крови, если за спиной каждый норовит назвать твою семью предателями и убийцами? Будь его воля, он оказался бы сейчас на месте Грейнджер или этого Томаса, только бы не быть втянутым в игры Волдеморта. Вот почему нельзя было родиться в чистокровной семье, подобной Уизли? Чистые, но не клейменные. А шансы умереть у всех одинаковые.
«Завидую Уизли и грязнокровкам. Просто бесподобно.»
Малфой резко сжал кулаки, смяв письмо в комок, поднялся из-за стола и вышел из кабинета. Идя по коридору, парень все порывался поджечь пергамент, свидетельствующий о слабости, но что-то останавливало его. Войдя в свою комнату, слизеринец бросил скомканное письмо и, быстро стянув с себя одежду, нырнул под теплое одеяло и провалился в черную бездну спасительного сна.
***
Подтянув колени к подбородку, Гермиона смотрела в окно. Был виден Хогсмид, из труб шел сизый дымок, двигались маленькие точки-люди, то и дело пролетали совы, кто с посылкой, кто налегке. Деревья уже сбросили листву и выглядели как кривые когтистые лапы невиданных чудищ. Небо, покрытое белой пеленой, дополняло осенний северный пейзаж.
Было холодно сидеть на подоконнике, но девушка не хотела уходить из безлюдного коридора. Здесь было спокойно. Здесь ее не тревожила мысль, что продвижений по работе мало, чувство вины притуплялось, когда рядом никого не было. Нет, никто о ее деле не знал, никто не просил ее начинать такое. Но теперь, когда она занялась этим, чувствовала себя обязанной закончить начатое. Словно если она сдастся, опустит руки, то предаст всех тех, ради кого затеяла это сомнительное предприятие.
А еще… Еще Гермиона хотела понять, каково же ее отношение к Малфою теперь. Почему он позволил ей увидеть себя беспомощным? Почему она сочувствует ему? Почему сейчас сидит в полном одиночестве, ощущая ветер, сквозняком проникающий сквозь щели в оконной раме? Отчего не хочется говорить даже с лучшими друзьями?
Только девушка успела подумать, что все дело в глупой женской натуре, как послышались шаги.
– Он писал тебе что-нибудь? – Гермиона услышала женский голос.
– Совсем немного. Сказал, что пока возится с бумагами и чертовски устал от этого, – ответил мужской. Двое шли по смежному коридору, поэтому Гермиона решила остаться на месте, надеясь, что парень с девушкой пройдут мимо и не заметят ее.
– Блейз, пожалуйста, давай проведаем его, – шаги остановились.
Грейнджер представила, как Паркинсон хватает шагающего рядом Забини за рукав, требовательно смотрит на друга, а ее плотно сжатые губы подрагивают от нерешительности.
– Как ты хочешь это сделать? Сесть на Хогвартс-экспресс и, издав веселое «ту-ту-у», отправиться к Малфою? Мы ему только помешаем, он ведь не на каникулы уехал. Потерпи пару дней.
– Можно ведь попросить Дамблдора, он не откажет.
– Не хочу тебя расстраивать, но требуется разрешение хозяина дома, в который ты хочешь попасть. Как думаешь, Малфой даст его?
Гермиона вновь услышала звук шагов, эхом разлетающийся по коридорам. Погрузившись в созерцание вида из окна, она не сразу поняла, что слизеринцы завернули в ее коридор, поэтому чуть вздрогнула, когда услышала резкий возглас:
– Грейнджер! Что ты здесь делаешь?
– А на что это похоже, Забини?
Пару секунд они смотрели друг на друга. Гермиона, глядя в черные глаза парня, пыталась найти подтверждение тому, что слизеринцы тоже могут быть обычными людьми без идиотской идеи-фикс о собственной исключительности, из-за которой нельзя элементарно выглядеть расстроенным, если поблизости находятся другие люди.
– Блейз, что ты с ней разговариваешь, – разрушила момент Паркинсон – Грейнджер отвернулась. Забини удивился тому, как быстро выражение ее лица стало равнодушным, но уже через минуту забыл об этой странности, занятый своими мыслями и увлекаемый подругой.
«Что ты с ней разговариваешь». Гермиона усмехнулась. Действительно, с чего она взяла, что что-то изменилось или вообще изменится когда-нибудь? Что Паркинсон с Забини, что Малфой – все одно.
Спрыгнув с подоконника, девушка направилась в свою гостиную, но потом передумала и решила просто побродить по замку.
В воскресный день, когда многие отправились в Хогсмид, в Хогвартсе было очень пусто. Пару раз она встретила привидений, иногда мимо проходили редкие ученики и преподаватели. Девушка рассматривала гобелены и картины, тем самым смущая некоторые из них. Гермиона чувствовала силу, исходившую от древних стен, они словно пропитались магией. Девушка вспоминала ту часть детства, когда в ее жизни еще не было волшебства. Что было бы, если бы письмо не пришло ей в тот августовский день? Наверно, мечтала бы стать врачом, только не дантистом, как родители, а хирургом, чтобы спасать людей, находящихся на волосок от смерти. А может ученым в какой-нибудь малоизученной сфере. По выходным она ходила бы в театр с родителями, гуляла с парой-тройкой друзей и слыла незаурядной, но серой, потому что клубы и всякие глупости вроде алкоголя и сигарет ее не интересуют.
Гермиона была рада, что в ее жизни появилась магия, способная из любого человека сделать кого-то особенного, каким бы он ни был на самом деле. Она свела их с Гарри и Роном, открыла совершенно иной мир, полный неизведанного, иногда опасного. Но эти опасности не сравнятся с ощущением, которое рождается внутри Гермионы каждый раз, когда она изучает новое заклинание, новое зелье. Понимание того, что чудо творишь ты сам, возвышает тебя в своих же глазах. Читая книги о далеких временах, девушка чувствует благоговейный восторг от того, что она тоже принадлежит этому удивительному миру. А уж о том, что Хогвартс стал ей вторым домом, и говорить нечего.
Девушка вышла из замка и сразу почувствовала, как все тело покрылось мурашками от осеннего ветра, старающегося укусить побольнее. Гермиона упрямо шла, пока холод не стал совсем невыносимым, после чего перешла на бег. Спустя несколько минут гриффиндорка вбежала в совятню, ощущая, как тепло резко отпрыгнуло в сторону, но мгновением позже начало ласково обнимать. Щеки запылали, в пальцах почувствовалось покалывание, словно они оттаивали, в нос впились миллионы мелких иголочек холода, отчаянно борющихся за свои права. Через несколько минут Гермиона окончательно согрелась. Растирая ладони, она поднималась вверх по лестнице, высматривая себе сову. Некоторые, завидев девушку, демонстративно закрывали глаза или поворачивались спиной, – к таким Гермиона сразу теряла интерес. Процесс выбора захватывал ее, каждый раз попадалась новая сова, отличная от предыдущей. Вот и сейчас на нее проницательно взглянули медовые глаза с большими круглыми зрачками, призывая подойти, что Гермиона и сделала. Она провела ладонью по жесткому оперению, на что сова отозвалась приветственным уханьем. Девушка огляделась в поиске стопки пергаментов, пера и пузырька с чернилами, которые предусмотрительно оставлял Хагрид время от времени.
«Привет! У меня все хорошо. Погода начала стремительно портиться, на деревьях скоро не останется листьев, а меня снесет ветром в один печальный день.
В следующем письме жду подробное описание всех событий.»
Такими были все ее письма родителям с тех пор, как они уехали из Англии. Менялось лишь третье предложение в зависимости от погоды. Не было ни обращений, ни подписи, ни рассказов, способных выдать автора письма или его местонахождение. В ответ она получала неизменное солнышко со множеством лучей и смешной рожицей, означающее, что они живы и здоровы.
Почему в семнадцать лет нужно соблюдать осторожность, отправляя письмо родителям? Вроде никто и не говорил ей так делать, но она чувствовала, что это необходимо. Мерзкий запах опасности и несчастья, которые может привлечь любое неосторожное слово, едва ощутимо витало в воздухе. Каждый сам решал для себя – верить или нет.
Гермиона выпустила сову в оконный проем, и та полетела в сторону леса. Девушка смотрела вслед уменьшающейся птице, пока та, наконец, не растворилась в пасмурной дали. Зябко поежившись от налетевшего порыва ветра, гриффиндорка спустилась вниз и открыла ведущую на улицу дверь. Как можно было додуматься выйти без мантии в такой холод?
***
Странно было видеть ее такой задумчивой. Забравшись с ногами в самое большое кресло гостиной, она перелистывала какую-то маленькую книжку в твердом переплете, подолгу глядя на каждую страничку, но, тем не менее, переводя взгляд на следующую чересчур быстро, чтобы успеть прочесть написанное. И все же иногда она смотрела слишком долго. И слишком серьезно. Так смотрят дети, принявшие действительно взрослое решение. Или люди, прощающиеся с прошлым. Свет от окна падал на лицо, давая возможность рассмотреть пусть и неправильные, но такие родные черты.
– Что за грусть с утра пораньше? – Рон сел на подлокотник кресла и взъерошил рыжую косу. К Джинни резко вернулось ее обычное расположение духа. Она недовольно цокнула и посмотрела на брата, скривив губы, но почти сразу показала язык и щелкнула парня по лбу.
– Не грусть, а ностальгия, – ответила девушка, протягивая Рону книжку, оказавшуюся колдоальбомом.
Парень открыл первую страницу и увидел маленькую Джинни в окружении трех братьев. Малышка обиженно открывает рот, чтобы зареветь в полный голос, глаза уже сощурились в предвкушении отменного плача. Причина в виде Фреда с одноглазым мишкой в руке стоит рядом и держится за живот второй рукой в приступе глупого смеха. Перед Джинни на коленях стоит Джордж, протягивая ей сдобную булку как взятку в обмен на молчание. Он обеспокоенно оглядывается назад, боясь, что мать застанет их, обижающих ее девочку, и надает тумаков. Картину дополняет спешащий на помощь сестре Рон, уже довольно длинный для своего возраста, но все еще пухлощекий.
– Нас ведь Чарли фотографировал? – спросила Джинни.
– Ага. Слямзил у гостивших родственников, до вечера не могли поймать, – ответил Рон, вспоминая тот далекий июльский день 1986 года. Как он завидовал трем старшим братьям, учившимся тогда в Хогвартсе. А теперь и сам оканчивает школу, о которой грезил когда-то. – Смотри-ка, тогда ты еще плакала, – подколол парень сестру, которая перестала плакать лет в семь, закаленная шестью старшими братьями. Джинни беззлобно ткнула брата локтем в бок и отвернулась к окну.
– Да ладно тебе, не обижайся. Посмотри, какая ты тут забавная. Вся перемазалась в сахарной пудре, «помогая» маме печь пирожки.
Девушка хмыкнула. Или нет? Рон отложил альбом, развернул сестру за плечи и обомлел. В ее глазах стояли слезы, собирающиеся хлынуть рекой, но которые Джинни все еще пыталась сдержать. Неужели его слова так обидели ее? Но в следующую секунду, когда девушка доверчиво уткнулась в его свитер, Рон понял, что дело не в нем. Она не плакала, только дышала очень глубоко, стараясь загнать непрошенные слезы обратно. Парень положил ей руку на плечо, а другой гладил по голове, гадая, что его младшую сестру могло так расстроить.
– Это из-за Гарри, да? – негромко спросил, наконец, Рон. В ответ девушка отрицательно покачала головой, все еще пряча лицо.
– Мы же не чужие, Джин. Я знаю, что из-за него.
Джинни упрямо помотала головой.
– И все-таки я считаю, что…
– Мерлин, Рон! – Джинни все же отлепилась от свитера брата и раздраженно отвернулась от того. – Нет, это не из-за Гарри. И хватит об этом.
– Из-за Луны и Гарри? – парень сделал осторожную попытку вывести сестренку на чистую воду. Джинни повернулась к нему, хмуро глядя карими глазами.
– А ты хитер, – буркнула она, погрозив пальцем.
– Эй, ребята! – услышал Рон прежде, чем успел сказать еще хоть слово. Джинни вздрогнула при звуке этого голоса. Она схватила валявшийся рядом альбом, резко встала с места и чуть ли не бегом умчалась в спальню. – И что это было? – удивился Гарри, подойдя к другу.
– Да кто их разберет, этих девчонок, – беззаботно протянул парень, решив, что не стоит выдавать Джинни Гарри. Тот недоверчиво покосился на Рона, но ничего не сказал, плюхнувшись в кресло, в котором только что сидела Джинни.
– Ты где так долго ходишь?
– С Луной гулял. Показывала мне какую-то ерунду с невыговариваемым названием, спрятавшуюся на полке с книгами о живой природе.
– Эм...Гарри.
– Да? – ответил парень, глядя на лазурное небо за окном.
– Скажи, ты ее любишь?
– Кого? – удивленно посмотрел Гарри на друга, оторвавшись о окна. – Ерунду?
– Да нет же, – отмахнулся Рон. Подумал и постучал по голове Поттера. – Луну.
– Шутишь что ли? – рассмеялся парень. – Конечно, люблю. Тебя же с Гермионой я люблю.
– Это не то, – нахмурился Уизли. – Мы друзья.
– Ну так и с Луной мы друзья, – сказал ничего не подозревающий Гарри.
– Так вы не встречаетесь! – с облегчением воскликнул рыжий.
– Рон, ну ты и выдал! – изумился Поттер. – Она мне сильно помогла, когда я отходил от действия зелья, потому что вспышки гнева какое-то время еще мешали мне общаться с людьми. Это да. Но чтобы встречаться, – Гарри улыбнулся другу, глядя на того снисходительно, словно на деревенского дурачка. – Кажется, ей это вообще не нужно. Ее голова занята другим: она мысленно творит добро на всей земле, создает собственные миры, решает сложные загадки. Отношения ее будут только отвлекать. Нужно быть чуточку странным, чтобы быть с ней. Таким же, как она сама. И это явно не я.
А на одном из лестничных пролетов стояла Джинни и глупо улыбалась. Убежав наверх, она хлопнула дверью своей спальни, чтобы мальчишки подумали, что она вправду ушла. Хорошо, что ее соседки еще не вернулись с завтрака, а то бы точно выскочили и все испортили.
После слов Гарри о том, что с Луной они только дружат, девушка ощутила безмерную любовь к миру и еще большую нежность к черноволосому парню, сидящему сейчас в гостиной и разговаривающему с ее братом.
Чувство облегчения, приходящее с осознанием того, что твои страхи оказались беспочвенными, порою поднимает до самых облаков, подумала Джинни, аккуратно прикрывая за собой дверь.