«В 1807 г. приехал из Томской губернии поселянин Бобылев и донес, что он проведал о живущих на море, в Беловодьи старообрядцах, российских подданных. Бобылев вызвался сходить туда и выполнить любое поручение. Министерство выдало ему 150 р. и велело явиться к сибирскому генерал-губернатору, которому писано об этом, но Бобылев не явился и исчез совершенно неизвестно куда и нигде потом не отыскан».
Реальный случай из истории российского Министерства Внутренних Дел, свидетельствующий, что в существование Беловодья верили не только обычные люди, но и имперская бюрократия. Беловодье – это утопический край свободы, где спаслась истинная вера и совсем не надо умирать. Напомним, что утопия – это место прекрасное, но несуществующее, некий желаемый идеал, куда можно стремиться как ирреально, умственно, так и своими ногами. Беловодье оказалась утопией не литературной, не только лишь интеллектуальным объектом, а вожделенной, реально искуемой страной на встречу с которой отправились тысячи русских людей.
Об этом и поговорим.
В середине XVII-го века у части российского населения сформировалось мнение, что Московское царство, династия и церковь отошли от небесного канона, а настоящая, подлинная Россия затаилась, ушла в скрытню. Она проявится лишь во время Второго Пришествия, а пока благословенная страна удалилась от мира. Соответственно, чтобы спастись, необходимо её найти. Идея быстро стала крайне популярной, так как в первое столетие раскола число эмигрантов из России достигло примерно миллиона человек. Одни бежали на Север или за Волгу, Обь. Кое-кто доходил и до Средней Азии, к озеру Лобнор, что вблизи границы Тибета. Староверы, обосновавшиеся у Тибета, называли Беловодьем район Синьцзяна по реке Аксу, что означает «белая вода». Почему вода белая понятно – речка изначально горная, пенится на камнях и порогах. В том регионе вообще много подобных названий. Николай Рерих полагал, что рассказы старообрядцев Уймонской долины (Алтай) о Беловодье связаны с буддистской Шамбалой. Но изначальное Беловодье – это район расселения бухтарминских каменщиков, русских староверов-беспоповцев, обживших алтайскую реку Бухтарма. Это сообщество вольных людей, сбежавших от светской власти в удалённую землю, оказалось присоединенным к России только в 1791-ом году. Тогда же мы и видим первое распространение легенды о Беловодье в России. То есть локализовать Беловодье можно в Южной Сибири, если точнее, то на юго-востоке Алтая, откуда, по мере колонизации земель, топос Беловодья распространился на Китай, Японию и обе Америки. Впрочем, как правило искатели Беловодья не доходили до Опоньского (Японского) царства, а оседали в среде староверов-каменщиков в долине Бухтармы, полагая, что дальше идти смысла нет и потаённая страна найдена.
Порой считается, что весть о Беловодье по Руси разнесли староверы-странники. Мнения учёных на этот счёт расходятся. Историк Кирилл Чистов полагал, что бегуны, словно носители вируса, распространили миф о «белой стране» там, где бежали. А вот Александр Мальцев, исследователь странников, наоборот, не соглашался с Чистовым и писал, что они не играли заметной роли в распространении легенды о Беловодье. Позицию Мальцева можно было бы уточнить (если бы он трагически не погиб), ведь, например, известно, что Беловодье в 1858-ом искали братья-бегуны Бобровы. А раз так, то почему и другие странники не могли быть носителями этой легенды? Речь, конечно, не об эпистолярном следе (ни один из страннических текстов не содержит упоминания Беловодья), а об устной легенде. Но Чистов, скорей всего, заблуждается. Вспомним, что бегуны считали, что в_е_с_ь мир оказался во власти Антихриста, поэтому маловероятно, что они могли мыслить край, свободный от зла. Тем более мифологический пласт Беловодья гораздо шире, чем один только бегунский и, даже, чем все староверческие толки. Писатель Владимир Короленко видел в поисках Беловодья: «настроение и мировоззрение огромной части русского народа».
Можно попытаться составить собственную хронологию возникновения и угасания мифа о Беловодье:
1. Возникновение легенды о Беловодье относится к концу XVIII века. В начале XIX века появляется «главный» беловодческий документ: «Путешественник Марка Топозерского» - путь к Беловодью.
2. В 1850-1880-ые легенда переживает расцвет, сопряжённый с активными поисками Беловодья, бунтами и побегами русских крестьян в синюю даль.
3. Конец XIX-начало ХХ века, легенда начинает ветвиться и обрастать литературой, превращаться в фольклор. По мере продвижения русских на восток, границы Беловодья также смещаются.
4. В ХХ-ом (особенно вторая половина) веке легенда о Беловодье практически выветривается из аутентичной староверческой среды. Беловодье бесповоротно становится преданием.
5. Конец ХХ-го – начало ХХI веков оживляет Беловодье, но уже в ключе new-age, Рериха, каких-то духовных практик, чакр и тому подобного.
Впрочем, к началу ХХ-го века (третий этап) легенда о Беловодье ещё не до конца выдохлась и обмирщилась. Мануэль Саркисянц, последний великий народник, в труде «Россия и мессианизм» отмечает, что ещё в начале ХХ-го века на поиски неведанного Беловодья снимались целыми деревнями. Более того, легенда слегка оживилась в годы сталинской коллективизации, которая снова погнала сибирских крестьян на поиски белого царства. Как удивительно: крестьяне бегут от насильственной модернизации в воображаемую сказку. Бежали как раз те самые бухтарминцы. Хотя эти движения уже нельзя сравнить с серединой XIX века, когда целые области, тысячи человек, вдруг снимались с места и бежали прочь от рекрутчины и крепостного права, разбивая военные заставы и увлекая в Бег новые сонмы людей.
Так зачем же люди бросали нажитое и уходили на поиски неизведанного?
Удивительно, но не только лишь ради сытной жизни, ведь Беловодье качественно отличается от множества западных утопий. С ним нельзя сравнить французскую страну бедняков Кокань, где можно есть от пуза и ничего не делать. В Беловодье стремятся не потому что там много едят, а потому что там сохранилась правда. В знаменитом «Путешественнике Марка Топозёрского», описывающем Беловодье, нет даже светского суда: «Въ тамошнихъ мѣстахъ татьбы и воровства и прочихъ противныхъ закону не бываетъ. Свѣтскаго суда не имѣютъ; управляютъ народы и всѣхъ людей духовныя власти». Причем духовная власть понимается не как клерикальное государство, где тебя бьют батогом за неправильный поклон, а как союз равных под первенством мудрых: «и все служат они босы». Чувствуете кардинальную разницу? Отсутствие суда, отсутствие начальника, государства, палки, вилки – это часть нашей утопии. Если кто-то, как Мор или Кампанелла, хочет идеальной работы, то мы не хотим работы вообще. Мы требуем общества духа, а не тела, которому, впрочем, в утопии тоже будет хорошо: «родится виноградъ и сорочинское пшено». Опять же, удивительно, но Беловодье в первой редакции вовсе не обладает гостеприимным климатом: «Во время зимы морозы бываютъ необычайные съ разсѣдинами земными. И громы съ землетрясенiемъ немалымъ бываютъ». А так, по «Путешественнику» Беловодье – это богатая островная область за Китаем (видимо Япония), находящаяся у самого океана. Она покрыта густыми лесами, многочисленными пещерами и там сохранилась истинная вера. В Беловодье живут добрые люди древнего благочестия, которые ни с кем не ведут войны и никому не подчиняются.
Разумеется, столь соблазнительный край манил к себе закрепощённых людей европейской части России. И Сибирь, почти не знавшая крепостного права, всё равно поставляла на поиски неведомой страны множество людей. Дело доходило до столкновений с царскими войсками. Так, староверы Прокопий Огнёв и Прокопий Мурзинцев, в 1839 году подбив на побег в Беловодье 300 (!) человек, вступили в перестрелку с правительственными войсками. Часть группы оказалась пленена, другая продолжила скитания, угнала у киргизов табун лошадей, а потом, словно кавказские горцы, обосновалась в горах, потому что на родине их ожидал арест.
Благодаря всё тому же Владимиру Короленко до нас дошёл уникальный документ. Дневник уральского казака, возглавившего небольшую (всего три человека) экспедицию по поиску Беловодья в 1898 году. Путешественники прошли маршрут Одесса — Константинополь — Средиземное море — Суэцкий канал — о. Цейлон — о. Суматра — Сингапур — Гонконг — Шанхай — Нагасаки — Владивосток и вернулись домой через Сибирь, но ничего так и не нашли. Эти казаки называли себя никудышниками. Вот что про никудышников пишет Короленко: «Это слово происходит от наречия "никуда" и обозначает на Урале людей, которые не признавая современного священства греко-российской церкви, не присоединяются также ни к одному из «поповских» старообрядческих согласий». Никудышники занимаются тем, что всю жизнь ищут подлинной иерархии, которую бы не извратил не только Никон, но даже большая часть староверов. Они не хотят никуда убегать. Никудышники жаждут преемства благодати не от мучного попа, а от апостолов. Вот эта тяга и толкнула трёх казаков на поиск Беловодья, как конкретного географического объекта.
Ведь утаиваемая страна – это всегда утопия места. Для него характерен не поиск, а исход. Он отличается тем, что придаёт важность не просто конечной точке следования, но и изначальной. Исход уводит человека, не возвращает его обратно домой, как это бывает с туристом или купцом. Исход — это навсегда. Для русского исхода характерны две географические точки: Вавилон и Беловодье. Уходят из Вавилона, вместилища порока, современного города и мира, а приходят в край благодати и богатства. Во второй редакции «Путешественника» про Беловодье уточнялось: «антихриста не может быть и не будет… царит древлее благочестие… живут по божескому закону».
Так было. Веруем, ибо абсурдно.
Этнограф Сергей Савоскул ближе к концу советской эпохи записал рассказ алтайской староверки Лыковой: «Беловодье — слыхала, от Никона сбегали христиане, много из Соловецких обителей… А теперь не знам, кто говорит, в Америку это Беловодье продали, Аляской называют».
Лучше и не скажешь: «В Америку это Беловодье продали».
Если воспринимать метафорично, то Беловодье теперь – это чай, шоколадки, стикеры, прибыль, водочка, программа на «РЕН-ТВ», коттеджный посёлок. Воображаемая страна из русской старины опошлилась, заголила ляжки и заплясала на потеху публике. Где же теперь отыскать зовущее, неподдельное, иное чувство… где же увидеть лубяную, свободную Русь? Ясно, что Беловодье не расположено за Опонским царством. Нет его и в Южной Америке. Было бы банальным заявить, что Беловодье в нас самих, бьётся, как настоящая утопия, вместо сердца. Но как иначе? Толкало же что-то множество наших предков на безумные переходы по степям и горам Азии, и умирали они от кочевников или холода не за шесть соток пахотной земли. Верить в существование Беловодья, значит верить в музыку, поэзию, волю, благородство. Это отрицание постмодерна и вера в единственную, без множественного числа, истину. Если веришь, то ты живой, ты пропитан русским мифосом, ты одна из частичек неумирающего народного тела.
А значит мы все однажды встретимся у Беловодья.
Впервые опубликовано в паблике "Под Корень".