Отрывок первый – "Приехали"
На речке
– На-ка вот, курни разок, – Колька Ядышев протянул Антохе дымящийся окурок "Примы", а сам принялся крошить спичечные головки в отверстие удлиненной гайки велосипедной спицы, изогнутой петлей и похожей на пистолет.
Из таких пистолетиков, нагревая их на костре, деревенские пацаны стреляли мелкими камушками по спичечным коробкам, соревнуясь в меткости. Иной камушек, если верно подобран заряд, пробивал коробок на вылет. Бывало, что камушек летел совсем не туда, куда надо, а впивался в кожу одному из сидевших рядом ребятишек. Хорошо хоть без глаз никого не оставили за этой забавой.
Антошка с опаской взял окурок, набрал дыма в рот и, выпятив губы, выдохнул белый клуб вверх, словно заправский курильщик.
– Да ты не в себя куришь! – расхохотался Колька и отобрал у него сигарету.
– Как это не в себя?! - обиделся дружок. – Дай, покажу.
– Не дам, научись сначала корешки курить, на тебя только сигареты переводить.
Колька в несколько затяжек добил окурок и бросил его в костер. Пашка, вместе с соседскими ребятами, с завистью смотрел, как он курит, глубоко вдыхая дым - ни разу не поперхнувшись, и мастерски выпуская его через ноздри. Другим пацанам до него, конечно, было далеко.
Колькин дед, чей дом стоял по соседству с бабушкиным, был из ссыльных немцев. Звали его Ядыш, а может это только деревенские так произносили его имя. Фамилия же вообще не поддавалась выговору на русском языке. Поэтому Кольку нарекли Ядышевым, как раньше и его отца. Он был немного старше всех и потому верховодил на улице. Управу на Кольку находили только родственнички Антошки и Пашки – братья-погодки Сашка и Валерка. Правда, они с малышнёй водились редко, так как тоже были постарше и жили на другой улице, где была своя компания. Но незримое присутствие их кулаков, которые при необходимости могли быстро материализоваться, сдерживало Колькины порывы безраздельной власти над телами и душами соседской мелюзги.
Они сидели в зарослях конского щавеля и полыни на задах огородов, на вытоптанном пыльном пятачке возле небольшого, но жаркого костерка под зенитным июньским солнцем. Суббота была в самом разгаре, до Хамира рукой подать, и с берега доносились весёлые крики плещущейся в воде ребятни, музыка из радиоприемника, гулкие удары по волейбольному мячу, в общем, тот беззаботный белый шум выходного дня, который манил их от уже надоевшей бестолковой стрельбы.
– Ладно, пошли, искупнёмся, – Колька, не дожидаясь назревавшего бунта, упрятал в карман свою спицу, поднялся и, оглянувшись по сторонам, спустил штаны и помочился в костер.
Пацаны тут же повскакивали и весело последовали его примеру, острыми прозрачными струйками прикончив гаснущие оранжевые языки пламени. Потом гурьбой бросились к реке, на ходу стаскивая майки и штаны, побросали одежду на гальке и с разбегу, поднимая тучи брызг, врезались в прохладную воду.
– А ну давай, кто дольше под водой просидит! – бросил кто-то из ребят очередной клич.
Минут пятнадцать поупражнявшись в этом деле и добросовестно нахлебавшись воды, выбрались, отплевываясь, на берег и без сил попадали на горячий галечник. Ветерок холодил мгновенно покрывшуюся пупырышками кожу, но солнечные лучи быстро высушили капли на бронзовых спинах, и снова стало жарко.
– Вечером выйдете? – спросил Серёжка Полковников, круглолицый пацан лет семи. – Я у брата выменял за кожанку для рогатки кусок церия, можем салют устроить.
– А ну, покажи, – тут же навострил уши Колька.
Серёжка безропотно поднялся и, отыскав в общей куче свою одежду, достал из кармана отливающий серебряным блеском внушительный кубик металла.
– Что это? – спросил Антошка.
– Эх ты, тетеря! – рассмеялся Колька и выхватил кристалл из Сережкиной ладони. – Не знаешь, что такое церий? А ещё сын геолога!
– Нет, ну я знаю, что это такой металл, а как из него сделать салют, не слышал.
– Не слышал, – поддразнил Колька. – Да проще простого. В костре раскалить, как следует, а как загорится, раскрутить на проволоке и запустить в небо повыше.
Он небрежно подбрасывал тяжелый металлический кубик на ладони, а Серёжка ревниво следил за ним взглядом, понимая, что вряд ли его драгоценность к нему вернётся. Но Колька на удивление быстро наигрался и бросил церий обратно Серёжке. Блестящий кристалл тут же пошел по кругу, ребятня с неподдельным восторгом рассматривала его – серый, искрящийся миллионами мелких блесток камень.
Недалеко от мальчишек, за полосой галечника на травянистом обрывчике глинистого берега, каждый год подмываемого Хамиром в весеннее половодье, расположилась компания взрослых парней и девушек. Это их приёмник наигрывал музыку и от них слышался веселый разговор и громкие взрывы смеха.
– Эй, Пашка! – Колька взглянул на Антохиного братца. – Иди-ка к той компании и стрельни у них сигарету, курить охота.
Пашка с готовностью подскочил на ноги и с надеждой поглядел на Антошку. Тот, конечно, тут же встал, потянулся, будто устал валяться, и пошел вместе с ним. Подходя к взрослым ребятам, они замедлили шаги, увидев, что перед теми на газете стоит стайка гранёных стаканов и разложены куски хлеба, сала и варёная картошка. Пара пустых бутылок, валявшаяся невдалеке, а так же раскрасневшиеся на жаре лица девушек и блестящие глаза парней, красноречиво свидетельствовали – компания явно навеселе.
– Смотри-ка, к нам гости, – с усмешкой вымолвил один парень. – На ловца и зверь бежит!
– Что надо, партизаны? – спросил другой, он как раз собрался разливать в стаканы желтоватый "Солнцедар" из пузатой бутылки.
– Можно у вас попросить сигарету, – брякнул Антоха, так как отступать было поздно.
– Попросить можно, а получить – только по уху, – остряк довольно загоготал, его поддержали девушки.
– Да ладно, не шугай пацанов, – осадил его друг и поманил Антошку к себе. – Ты рядом живешь? Получишь пару папирос, если притащишь нам огурцов, луку и соли. Понял?
Тот согласно кивнул и, подтолкнув Пашку обратно к своей компании, бросился со всех ног домой. Чтобы сократить дорогу, через заросли бурьяна добежал до огорода Полковниковых, перемахнул через штакетник и рванул напрямки по картофельным рядкам. Сережкина мать как раз окучивала кусты картошки и, увидав соседского пострела, сердито закричала вслед, угрожающе махнув тяпкой. А тот задал такого стрекача, что уже через минуту был на своей территории.
На скорую руку сорвав в лунках пяток огурцов, надрал перьев зелёного лука и зацепил заодно несколько стеблей укропа, разросшегося между грядками. Благо бабы Нюры во дворе не было, Антошка прокрался в дом и увёл с полки горсть крупной соли из картонной пачки. И так же осторожно, прижимая обеими руками к голому животу свою добычу, выбрался на крыльцо и побежал обратно на речку, но уже по тропинке вдоль забора, вырулив со двора через калитку.
Весёлая компания осталась довольна и, кроме обещанного курева, накинула пацанёнку еще и пятнадцать копеек медью. Зажав деньги и папиросы в потной ладошке, он с победным видом, отдуваясь после быстрого бега, направился к своим ребятам.
Одну беломорину отдал Кольке, вторую прикурил сам и попытался, набрав дыма в рот, вдохнуть его в лёгкие. После этого эксперимента Антошка минут пять на карачках выворачивался наизнанку в одуряющем кашле. Слюни и сопли, казалось, решили все разом выйти из его новенького организма. Кое-как отплевавшись, со слезами на глазах обессилено упал на горячие камни, уткнувшись лицом в скрещённые руки.
Ребятня, конечно, от души обсмеяла такое геройство и отправилась снова купаться. Только Колька остался сидеть, спокойно выкурил папироску и затушил начинающий тлеть мундштук о плоский камень.
– Надо помаленьку затягиваться, а не хапать с ходу, – он снова рассмеялся. – Сигарет завтра достанем, потренируешься.
Тут Антоха вспомнил про деньги, зажатые в кулаке и, вытянув руку, открыл ладонь.
– Ух, ты-ы, где взял? – удивился Колька.
– Парни дали.
– Здорово! Копейку добавим, можно пачку "Примы" купить. – Колька намётанным глазом пересчитал деньги. – Спрячь.
– Возьми, мне не надо, – Антошка протянул ему медяки.
– Ладно, потом поделюсь с тобой, – вожак с готовностью забрал монеты и ссыпал их в карман штанов.
Тут ватага, наплескавшись, выбралась из речки и с ними Пашка, замёрзший и дрожащий, как цуцик.
– Я есть хочу… – затянул он плаксиво.
– Ладно-ладно, не ной, сейчас пойдём.
День незаметно перевалил на вторую половину и все уже давно проголодались. Антошка подхватил одёжку, взял брата за руку и они пошли домой. Следом потянулись и остальные ребята.
По дороге шли гурьбой, шлёпая босыми ногами в глубокой горячей пыли, которая щекотно просачивалась между пальцами, расплёскивалась из-под пяток жидкими шариками, словно ртуть, и по домам все разошлись в серых пыльных "гольфах" до колен.
Баба Нюра для профилактики пожурила ребят за опоздание, но накормила, как обычно, от пуза – горячими лепешками с медом и холодным молоком. Налопавшись, как поросята, этой пищи богов, они сползли с лавки на крыльцо и улеглись на тёплых скрипучих досках в тени высокого односкатного навеса. Рядом в позе сфинкса уселся полосатый Мурзик, тоже вволю напившийся молока. Он педантично облизал мордочку и особенно усы, широко разевая пасть, и равнодушно, сквозь прищуренные веки, наблюдал за бестолково суетившимися возле тазика с пшеном курами.
Пацаны бесшабашно валялись в теньке на крыльце, пережидая дневную жару, пока с улицы не раздался громкий свист и бряканье звонка. Это Колька прикатил на отцовском велосипеде. Он навострился гонять под рамой, закатав правую штанину до колена, чтоб не затянуло в цепь, и умудрялся разгоняться до приличной скорости, распугивая с дороги гусей, кур и визжащих поросят, попадавшихся навстречу.
– Айда, до клуба прокатимся, там "Фантомас" идет. Может, проскочим через заднюю дверь.
– Вот здорово! – обрадовался Антошка, выбегая за калитку.
Пашка остался на крыльце, его сморило по детсадовской послеобеденной привычке, а Антон немного пробежал позади набиравшего скорость велосипеда и запрыгнул на багажник, крепко вцепившись в седло обеими руками. Колька накручивал педали, быстро пыля по улице, и пассажир видел перед собой только его спину в выцветшей старенькой рубашонке, отросшие русые волосы, косичкой спускавшиеся на загорелую шею, да торчащие в стороны острые локти, в коричневых коростах от бесчисленных ссадин…