Писатель был стар, грузен и знаменит.
Он водрузил организм на переднее сиденье и скомандовал рокочущим басом:
— Пристегни меня!
Я обомлел: он!
Граждане, товарищи, соотечественники, это ОН!!!
Живая легенда. По его книгам сняты десятки фильмов. Каждый новый роман – событие. Тиражи для сегодняшнего времени немыслимые. Вот свезло так свезло!
— Готово!
— Поехали. Так. Ты кто?
Это он мне. Вопрос, который всегда ставит меня в тупик. Я вроде как таксист, потому что зарабатываю извозом. Но быть таксистом не хочу, а хочу быть писателем. Но публикаций нет, а значит, какой же я писатель?
— Ды… как сказать… Хотел бы сказать, что писатель, но, пожалуй, пока не могу.
— Так. Почему? Что написал?
— Роман. Исторический детектив.
— Так. Печатают?
— Пока нет, но к осени должен выйти в Э**мо.
— В Э**мо? Ну! Чего ты мне тут. Э**мо говно не печатает, значит писатель. Всё, можешь всем говорить, что писатель.
— Спасибо…
— Так. Это что? – он ткнул пальцев в стаканчик из-под кофе, который я забыл убрать из подстаканника.
— Кофе. Был. Вы хотите пить?
— Я жрать хочу. О! «Перекресток». Останови.
Мы вошли в магазин и направились в кулинарию. Писатель потребовал, чтобы ему разогрели котлет по-киевски и положили корейскую морковь, а затем твердо направился в сторону кофе-машины, у которой притулилась пара столиков. Он устроился на маленьком стульчике и вонзил зубы в котлету, из которой немедленно брызнул сок и растаявшее масло.
— Так. Ты тоже ешь.
— Спаси….
— Ешь, говорю! У тебя есть домработница?
— У меня дома нет.
— Моя меня ненавидит.
— Неужели… Так прогоните.
— Они меня все ненавидят. Но эта хотя бы ухаживает за женой. Жена у меня помирает.
Я подпустил на физиономию пропорциональное количество скорби и деликатно посочувствовал:
— Очень печально.
— Еще бы. Праздники пропадают к свиньям. Хотел улететь в Париж, а теперь хрен знает, лететь или нет. Помрет еще… Знаешь анекдот, как лежит еврей на смертном одре, помирает. Чувствует: пахнет жареной рыбой. Он зовет внука, говорит, мол, пойди к бабушке, попроси, чтобы она мне рыбки дала. Внук возвращается через минуту и отвечает: бабушка сказала, что это на потом.
Я вежливо улыбнулся.
— Так. Значит, роман. Сколько тебе платят?
— Не знаю пока.
— Никогда так не работай! – рявкнул он вдруг. – Пока не заплатят, не отдавай рукопись! Ты сколько его писал?
— Год.
— Вот! Никому так не позволяй! Ты наелся?
— Да.
— Поехали.
Погрузились, тронулись.
— Какая у тебя музыка?
— Разная. Есть наша, не наша…
— Синатра есть?
— Есть. Давай. Никогда не слышал, хоть послушаю.
Включаю My Way.
— Ни хрена петь не умеет. Шипит, как его душит кто. То ли дело этот… Как его… Вот у него голосище, а никто не помнит. Это потому что Синатра плохой, а пиар хороший. Плохого парня при хорошем пиаре помнят долго.
Дом писателя оказался сказочным теремом посреди соснового бора. Я припарковался, помог ему покинуть салон.
— Можно просьбу? – вымолвил я, холодея от собственной дерзости. — Дайте мне рекомендацию на книгу.
— Какую.. А… Что я, мол, рекомендую твою книгу?
— Да.
— Не вопрос.
— Тогда мне надо вам отправить рукопись?
— Не надо.
— А как же вы… Не читая?
— Да.
— А если вам не понравится?
— Без если. Конечно, не понравится. Мне ничего не нравится, и твоя книжка тоже. Ты мне понравился, вот тебе я рекомендацию дам. Позвони мне на следующей неделе.
И ушел. Телефон не оставил и мой не попросил. Может в гости к нему наведаться… Как думаете?