Кто такой "нормальный человек", никто толком не знает. Хотя все о нем говорят. Многие родители, просят у жизни, чтобы их дети стали просто нормальными людьми, подразумевая, что у них должна быть семья, друзья, работа, хобби. Зачастую дети взрослеют, следуя заданному их родителями направлению. Но немного разобравшись в мире, случается, что молодые люди понимают, что живут не своей жизнью. И что тогда делать? Радикально все менять и рисковать? Или продолжать начатую карьеру, не такую уж и плохую, если уж разобраться...
Главный герой рассказа "Экзамен" - Саша, русский эмигрант, живущий в Милане. Однажды утром он просыпается и идет в университет на экзамен. Он даже не подозревает, с каким результатом он выйдет из аудитории.
Цитаты из рассказа "Экзамен"
При жизни отец был строгим и живым, а после смерти стал светловатым и ускользающим. Он ушел без предупреждения и навсегда, не оставив никаких надежд на невероятное возвращение. Ещё за день до «ДТП» он гнул жизнь сына, как ивовый прут, пытаясь приспособить её для латки своей любимой прохудившейся корзины, а отпрыск алкал свободы и реванша и кричал ему в себе «Я докажу тебе!», как вдруг «тебя» не стало.
Потребность доказать, однако, не сразу и не совсем исчезла. Для этого, наверное, они встречались иногда на остановке «Улица Мичурина» или в её окрестностях. Вот и сегодня за спиной отца виднелись знакомые акации, обрамлявшие пешеходный путь от венчавшего остановку грязновато-голубого газетного киоска к продовольственному магазину. А может, они ему сегодня и не виднелись... Шляпа желтоватого оттенка излучала нейтрализующее задний план сияние. Может, он просто знал, что там должны были быть акации? Какие акации? Уж десять лет, как он живет в Милане. Пора было догадаться, что он спал.
Саша открыл глаза. В руках у него был будильник. Ах да, сегодня он уже просыпался один раз, по его зову, но отключил и снова в сон вернулся. На дубль третий времени не было. Он опаздывал на экзамен.
То, что устный экзамен был для преподавателя пыткой, более извращенной и изнуряющей, чем для студента, он понял сразу же после пересечения границы, разделяющей два не равночисленных лагеря. Боккони не стал тратить время на то, чтобы научить его мастерству экзаменатора. Профессор позволил ему пассивно поприсутствовать при опросе одного отличника, а затем ушёл из аудитории. И оставил своего помощника на растерзание двух десятков запуганных псов, алчущих поделиться с ним своими сбивчивыми знаниями в обмен на достойную оценку. Саша боялся их больше, чем они боялись его, и они это чувствовали.
По мере того, как первый экзаменуемый, с трусливой улыбкой на лице, приближался к ждущему его стулу, неопытная Сашина душа подверглась бурному групповому изнасилованию многоликими страхами, паниками и беспокойствами. Он мысленно попрощался с блестящей карьерой профессора-эмигранта, о которой (к чему лукавить?) никогда и не мечтал и, крикнув молча глупое и неуместное “Русские не сдаются!”, потребовал у дрожащего мучителя зачетку.
Щеки Саши горели словно верхний слой кожи покинул их, оставив неприкрытыми окровавленные лицевые мышцы. Вверх по спине щекотно поднимались испарения пота, который не успевал конденсироваться в жарком подрубашечном микроклимате околопозвоночной термоядерной электростанции. Язык шершавил в пересохшей полости рта. При этом он старался создать видимость самоуверенного спокойствия, являвшейся презумпцией того, что он знал ответы если не на все каверзные вопросы политологии, то хотя бы на тот ничтожный, с которым обращался к студенту. Он тратил свои лучшие силы на вхождение в образ компетентного преподавателя, но в дополнение к этой нагрузке нужно было задавать во время очередной вопрос и оценивать содержание лепета экзаменуемого.
Серость миланского утра отражалась в окнах напротив вместе с лепными узорами зданий соседних корпусов. Его внимание привлекла игра импровизированных зеркал. Все застекленные проемы верхнего этажа были залиты монотонным ровным небом. Зато расположенные ниже окна изгалялись каждое на свой лад в соревновании на наиболее любопытное отражение окружающего мира. Разнообразие было возможным ввиду неидеальной гладкости задействованных стекол. Одно из них выхватило у дома напротив прямоволосого ангела, летящего над балконом третьего этажа, и опустила его жариться на черную сковородку уличного плафона. В соседнем кривом зеркале боковой фасад стянулся как пропущенная через щель ткань, наглядно демонстрируя текучесть твердой материи в параллельном измерении.
Знакомое наваждение запечатлеть, развить и приукрасить уже завладело фантазией, но тут в аудиторию вошла Симона.
И каждый день он включал компьютер, доставал из папки “tesi” файл “capitolo I” и с отвращением смотрел на перекрученные, напичканные чужими мыслями нестройные страницы текста. Что нового мог он придумать? Чем удивить надменное собрание заумных дураков? Они готовы были жертвовать штаны и вялить свои жизни в угоду призраку признания, а он терялся в этой гонке за соответствием капризным образцам. Когда бездеятельное созерцание написанного затягивалось до потери всякого смысла, он открывал программу для видеомонтажа и пропадал там, забывая о Боккони, об обеде, о маме, о виде на жительство, о расстоянии между его комнатой и остановкой “Улица Мичурина”, о деньгах и о билетах на футбол.
Я вижу по тому, как ты сжимаешь сигарету, что “невозможное пока” зовет тебя, не требует, но и не ждёт, своим течением живет, и если ты его не встретишь, и не отдашься... его не будет. Ты жизнь другого проживешь, а тот другой твоею жизнью будет мучиться. Зачем?
Зачем подстраиваться под порядки, смысл которых нам чужд? Зачем оправдывать доверие тех, кто нам навязывает противные натуре нашей манеры выживания? Зачем искать признания у нас покинувших отцов? Мы не обязаны оправдывать своё существование набором титулов и корочек.
Не обманись, пытаясь обвести мир вокруг пальцев, и не думай, что золотые прутья ты сможешь переплавить в крылья. Одной ногой уже мы в клетке, но дверь ещё не заперта, шанс на свободу не упущен. Нам нужно развернуться и уйти. Бежать, бежать, крутить педали до одышки. Туда, где нет уверенности в том, что за семьсот заученных параграфов дадут хорошую оценку, что за пятьсот опрошенных студентов дадут еды на год. Оттуда, где возможное возможно, туда, где всё возможно, где больше боли, чем признания, где злость и голод не позволят потерять из виду смысл бытия. И даже самое прямое из зеркал живого зазеркалья не устыдит мой верный выбор.
Ведь у меня же есть мечта. Я ей смотрю в глаза. Она мне ничего не обещает. Она не может ничего мне обещать. Она, как сын отцу, мне тянет руки и взглядом просит: “Покажи мне мир, в нем может место быть и для меня”.
Книги Марии Дубровиной на сайте Литрес.