Я был единственным ребенком в семье. А у бабушек и дедушек был единственным внуком, тетка рожала строго девчонок. Естественно, я был обласкан и закормлен. И хоть меня воспитывали в строгости, я привык быть любимым всеми и от всех ждал только добра. В первом классе — 91 год — сразу появилась куча ребят желающих самоутвердиться за мой счет. Сначала просто дразнили "жирный, жирный, поезд пассажирный" и убегали. Потом когда поняли, что я безобидный, начались наезды и побои. Я плакал и жаловался родителям, но они ничего не предпринимали.
Как только истории дошли до деда по материнской линии, все поменялось в корне. Дед был натуральный урка с Лениным и Сталиным на груди, церквушкой на спине и такими же расплывшимися от времени татуированными перстнями на пальцах. Несмотря на блатной колорит, со всеми его непонятными мне тогда шутками и подколами, старик был очень сурового и непримеримого нрава. В детстве он сполна хапнул лиха, безпризорничая в военные годы, пока отчим воевал, а мамка сидела на зоне за опоздание на работу. Так вот, дед мне строго настрого наказал "крушить", пока "кровавая юшка" не пойдет. На все вздохи мамки и бабушки про то что, мол, драться не хорошо, он отвечал трехэтажным матом, не стесняясь меня. В классе был одни неприятный тип, даже не альфа, а так, говнистый недоносок, который уже всех достал и был самым моим ярым травителем. Уже на следующий день этот пацан дал мне повод. Я не стесняясь уделывал его, пока он не начал плакать и орать. Вся беда заключалась в том, что я не знал что такое "юшка" и, посчитав что пойму, что это такое как только она покажется, продолжал экзекуцию. Вроде и кровь уже на разбитой нюхалке, и ученики уже не подбадривают меня, да и сам я уже порядком устал и запыхался, а "юшки" вроде все нет. Но наказ деда надо выполнять! Неизвестно сколько бы я его еще уделывал, но меня оттащила училка. Сказали, что без родителей в школу меня больше не пустят.
Дома начались охи-ахи, начали заморачиваться на цветы и коробку конфет для училки. Потом пришли батя с дедом и начали орать на женскую половину, что дескать, совсем с ума сошли. Дед в ультимативной форме заявил, что разбираться пойдет только он. На утро в шикарном костюме и на такси (дед был астматиком, да и вообще презирал общественный транспорт) мы отправились в школу. В учительской нас поджидал целый отряд взвинченных учителей, опозоренный недоносок с фиолетовым лицом и его папаша — синявое похмельное быдло. Дед безо всяких приветствий, с порога посетовал, что в кабинете нет ни шконок, ни параши, куда можно было бы загнать директрису и завуча. Вскользь покритиковал отступничество от традиционной советской школы преподавания и поинтересовался, есть ли хоть один человек, желающий высказать несогласие. Потом он предложил всей толпой отправиться в класс и поинтересоваться у остальных детей, кто первый начал и кто всех достал. С этого момента училка и папаша уже начали оправдываться, мол, тот пацан же еще маленький и не понимает ничего, зачем такая жестокость. Дед уже совершенно распоясавшись, орал, что щенка трехмесячного можно научить слову "нельзя". Схватил алконавта за грудки, тряхнул и спросил: "Он что у тебя тупее собаки?!". Потом дед достал здоровенную выкидуху, крутую в своей странной отталкивающей и пугающей красоте, и резким движением выбросил горбатое лезвие. Фиксатор щелкнул в гробовой тишине. Нож на глазах у всех был торжественно вручен мне. Уже успокоившись, дед устало произнес: "Вот, теперь вы о-фи-ци-аль-но предупреждены. Мой внук сам ни на кого не полезет, я точно знаю. А кто до него докапаться вздумает, того он запорет, а посадят вас. Ходите теперь за ним следом и отгоняйте от него всех. Это ваша работа в конце концов."
За дверью учительской он пшикнул ингалятором, потрепал мою голову, помог сложить нож, сам бы я ни за что бы с ним не справился, и сказал никогда его в школу не носить, мол, и так кулаки как кастрюли. Мой портфель потом до конца учебного года шмонали на предмет наличия оружия прежде чем запустить в класс. По приходу домой, я застал деда в приподнятом настроении.
— "Лицо как осы покусали, в дверь не пролазит и весь бурый. Отделал его на славу! Не внук, а пряник!" — хвастался мой старик домочадцам.
