Баня
Сейчас поисковый отряд, заезжающий на вахту, напоминает стронувшийся с насиженного места цыганский табор. Палатки, полевые бани, генераторы, полевые кухни, душевые, лаборатории для чтения медальонов, реставрационные мастерские, тонны продуктов, бутиллированная вода, особо одаренные тащат даже сухие дрова и уголь в мешках. Все это навьючено на крутые внедорожники, всякие вездеходы и квадроциклы. Это, наверное, здорово, прогресс не стоит на месте. Многие и не знают, как оно было раньше, с рюкзаком и под плащ-палаткой.
А было по-всякому.
До станции нужно было добираться на электричке. На платформе нам-неофициалам, да и некоторым официалам появляться в походной одежде значило обречь себя на долгие переговоры с дежурившим там к приходу поездов нарядом милиции на тему: «Что тут забыл и какие весной грибы?». Ехали в обычной одежде и со спортивной сумкой или чемоданом. После прибытия поезда, необходимо было растворившись в толпе прибывших затеряться в деревне, дождаться, когда уедет наряд. Тайком перескочить пути и юркнув в лес найти там проводника, с которым договорился заранее.
Проводники – это местные суровые дядьки, зачастую со сроками за хранение оружия и других опасных вещей, с которыми через три локтя знакомых было договорено заранее о встрече. Интерес проводников был, как финансовый , так и использования городских дурачков в качестве тяговой и рабочей силы при добыче артефактов. Мы тогда слабо представляли ценность тех или иных военных артефактов, нас манил лес с его нетронутой военной романтикой.
Встретив проводника, мы переодевались в походно-рыбацко-грибниковскую одежу. Перегружали четко рассчитанные на весь поход пакетики супов, банки тушенки и фляжки с водкой в рюкзаки. Прокладывали это все добро плащ-палатками и кусками парниковой пленки и уходили в лес. Гражданская одежда оставалась нас ждать в одном из схронов, устроенных проводником, с неясным результатом дождется она нас или уйдет в фонд другого местного проводника. Такая мелочь совсем не заботила. Мы в лесу, настоящем военном лесу. Где все с войны, все настоящее, как обрез «мосинки», немецкая кепка и ремень с «курицей» у проводника.
В лесу тогда все было очень сурово. Грохотали взрывы уложенных в костры мин и снарядов. Периодически грохотали выстрелы поставленных на масть винтовок и пулеметов. За какие-то «дивные» места шли настоящие разборки среди разных групп, как «черных», так и «красных» копателей, а кто из них кто поди разберись. Да и не суть опять же, мы в лесу.
Проводник вел нас уже пятый день. Несколько раз мы ночевали на одном месте, но больше шли и искали. Уже неоднократно рюкзак был набит разным военным хламом. Набит и высыпан за ненадобностью и набит снова «хабаром» лучшего сохрана и заново высыпан. От рытья лопатой на корявой, вырубленной тут же палке сбиты в кровь ладони.
Спина постоянно ныла от неумело нарубленного крупного лапника. Вещи пропотели и пропахли насквозь дымом костров. Пленка, которой накрывался от дождя, вся была в мелких дырочках прожженных мелкими угольками. В животе вечно выло от недоедания и болотной воды и это было счастье. Мы шли по войне.
Следы ее были повсюду. Следы в виде развороченных, проржавевших остовов машин, целыми группами приткнутых на старых просеках. В расстрелянных то ли тогда, то ли уже сейчас ржавых касках. В раскиданном вокруг воронки сером авиационном алюминии. В воронках, набитых сброшенными туда ящиками с минометными минами. В просевших, но еще четко определяемых старых блиндажах.
Наш проводник только ухмылялся, когда мы как стая сорок налетали на очередную кучу брошенного военного хлама. Или облепляли станину взорванной съехавшей в ручей пушки.
- Пошли, тут уже все выбрали- говорил он.
- Как так выбрали???? Погоди.- и мы напихивали рюкзаки заново.
Несколько раз проводник заставлял нас вытаскивать из рюкзаков уложенные туда лопаты, насаживать их на свежевырубленный черенок и копать какие то ему приглянувшиеся землянки и блиндажики. А там….. Несмотря на сбитые руки и ноющую спину. Обрывки ремней, пряжки, бутылки с иностранными надписями, консервные банки 1941, 1942, 1943 год, фляжки, котелки, кружки. И хрен с ним, что проводник забрал какую-то кожаную сумку и фарфоровые тарелки и кружки. Они же почти как гражданские, дома почти такие же и в столовой . А вот прострелянная немецкая фляга это ВЕЩЬ.
А вечерние его рассказы о походах и байки военного леса мы как зеленые птенцы слушали с открытым ртом. А хлопнув по рюмахе за каждым кустом нам мерещился матерый ССовец в развевающемся кожаном плаще, в очках-консервах на каске и верхом на мотоцикле БМВ «Сахара».
На шестой день уже изрядно подызносившись физически и морально. Уже ощутимо почесывались не только от укусов просыпающихся комаров, мы вышли на поляну с остатками заброшенного поискового лагеря.
- В баню пойдем?- скидывая рюкзак у старого костровища спросил проводник.
-Здесь?- пропищали мы
- Не, там - он мотнул головой в сторону опушки, которая была вся избита воронками, по размеру калибром нашей полковой пушки или 120 мм миномета.
- Мы будем строить баню из пленки – спросил самый смышленый из нас тогдашних молодых офицеров. О нашем военном настоящем проводник конечно не знал, так как вряд ли согласился водить людей при погонах по своим злачнякам.
- Почти. Ага, строить.
- Разведите костер и стаканы от шрапнели соберите. Их там горы накопаны- сказал он, развязывая свой видавший ох какие виды «сидор».
Стаканы шрапнельных снарядов это тяжелые металлические чушки, выгрузившие на поверхность смертоносный заряд. Чушками этими раньше были засыпаны фронтовые леса. Теперь уже все в музеях и металлобазах.
Мы развели костер прямо среди воронок, где указал проводник. Он притащил гору валежника почти в человеческий рост, когда огонь разгорелся, заставил нас свалить в жар штук двадцать шрапнельников. И стал ждать, глядя на буйство огня. В какой то момент, что то увидев пламени, он кивнул сам себе и сказал:
- Пора!
- Пора что? – мы все еще не видели замысла.
- Каждый выбирает себе две ворони. Кидает на дно две раскаленные болванки. Третью палкой опускает и остужает в верхнем слое воды. Потом аккуратно залазит в воронь, как в ванну и намывается. Дно крепкое, грязь только от прелых листьев, вода торфяная чистая.
- Офигеть - все выдохнули.
- А мыло смыть?– кто-то решил с умничать.
Вытягивая из огня палкой раскаленную до бела болванку «поводырь» усмехнулся.
- Один из вас клоунов моется последним и в указанную чистую воронь кидает еще болванов. Мытый клоун выскакивает и перепрыгивает в чистую воронь смывать грязь войны- заржал наш учитель
Народ забегал выбирая воронки. Засуетился с поиском надежных дрынов. Зашипела, запарила вода в черных омутах воронок. Тихая поляна стала похожа на комичный филиал ада, где грязные «черти» затапливали котлы. Горящий огромный костер, куча шмотья. Голозадые, заросшие, грязные мужики, шлепая босыми ногами, носятся с раскаленными болванками на палках. Болванки летят в черную воду, вода шипит и бурлит, выплевывая облака пара.
А потом блаженство оттираемого чистыми пучками намыленной, прошлогодней травы тела. Мы были счастливы.
Казус случился когда поводырь с папиросой откисал во второй, чистой ворони, а мы перепрыгивали из одной в другую, сверкая голыми, намыленными задами.
На поляну со смехом и радостными криками вывалился какой-то студенческий отряд красных следопытов. Весь в полном составе, человек пятнадцать. С явно бойкими девицами, преподавателем – инструктором, седовласым мужичком в роговых очках на пол лица, шапке-петушке ну и весь а-ля «туристический бард с грушинского фестиваля».
Немая сцена!
Наш проводник оказался ближе всех к вывалившимся из леса и замерших в немой сцене из «Ревизора» следопытам.
- Добрый день. Отличная погода. Неправда ли?- вынимая бычок беломора из стальной пасти и приподнимая козырек немецкой кепки, вымолвил «поводырь».
Мы, напуганные россказнями о злобных операх, егерях и прочих, тихо пускали пузыри, попрятавшись в своих лужах.
- Уважаемый, если вы хотите использовать сие место для базирования Вашей группы, то вам необходимо отвести дам на опушку и подождать буквально 30 минут, пока мы с коллегами окончим принимать водные процедуры - продолжал источать галантность наш старшой.
Престарелый бард кинулся в тишине чуть ли не закрывать глаза своим барышням, коих в составе отряда, следует отметить, было большинство. Несколько юношей кучно пускали слюни на торчащий из наших рюкзаков «хабар». Девицы начали тихо хихикать, наблюдая явную растерянность своего вождя, который, я думаю, не раз стращал их россказнями про «черных» копателей и как с ними он мужественно, до крови, порой бился. А наш «шеф», да и вся компания была явным их воплощением.
Через тридцать минут мы распаренные и счастливые растворились, в заросшем черной осиной предболотье. О нашем присутствии на поляне напоминали только тлеющие угли костра и парящие, мыльные воронки.
Придя первый раз в лес, я был уверен что «никто не забыт и ничто не забыто». Воспитанный в СССР я сто процентов знал, что последний и единственный неизвестный солдат упокоился у Кремлевской стены. Не по молодости или скудоумию, а именно из-за этой, воспитанной во мне уверенности, я думал, что все человеческие останки, которые я видел в лесу, принадлежат нашим убитым врагам.
Я шел в лес потому что хотел почувствовать атмосферу той войны. Я хотел понять как это было, что чувствовали воспитавшие меня фронтовики. Увиденное, а впоследствии осознанное, отозвалось и осталось в душе обидой за павших и разочарованием в юношеских убеждениях.
Путь к осознанию, как всегда в жизни, был непростой, но выбранная дорога стала по-настоящему единственной.
Автор: Сергей Мачинский.