И вспомнилось мне детство, морозы трескучие, сугробы как барханы, мы в валенках, шароварах поверх валенок, чтобы снег не попадал, блаженствуем в снежном мире, строим подснежные домики, снежные крепости, просто ходим куда-то по важным своим детским делам по твёрдому снежному насту, аки по асфальту, катаемся до ночи с горки паровозиком и поодиночке на собственной пятой точке. Домой идём с огнём горящими щеками, дома скидываем валенки вместе с шароварами и обледеневшим по низу подола пальто, залезаем на горячую лежанку, отец достаёт из печки огненную печёную картошку и мы уплетаем её за обе щёки с квашеной капустой и холодным салом. Нет вкусней той нашей деревенской еды и нет детства слаще того, нашего детства. И кружка молока со сливовым вареньем на десерт. Красота! Невероятное блаженство. И спать.
Теперь в прошлом и родители, и та картошка, и то молоко от нашей Зорьки, что носила колокольчик на шее за побеги из стада на вольные луга, и само детство скрылось в недосягаемой дали. Снег выпал, но на улицу не тянет, возраст, знаете ли, но вспомнилось, как оно было тогда и стих свой вспомнился. О зиме, снежной горке и себе теперешней.
Я Б ПРОЕХАЛАСЬ С ГОРКИ
Я б проехалась с горки на заднице,
И нырнула в сугроб с головой.
Но вчера была первая пятница,
Как пошёл мне десяток седьмой.
Я смогла бы, наверно, слетела бы,
100 кг – не такая и туша.
Но бабья злая стая запела бы:
Гляньте, эта слетела с катушек.
Не прельстите меня Индонезией,
И Гоа мне не снится ночами.
Я, быть может, сто лет этим грезила:
Съехать с горки, в сугробе причалив.
До зеркального блеска раскатанной,
С горки той, что давно уже нет,
И расхристанная, и лохматая,
Я б каталась в почти что 100 лет.
И цветочков не надо мне аленьких,
И брильянтов, и прочей фигни.
Мне бы с горки на жопе да в валенках,
Мне б в весёлые давние дни.