* * *
С распирающим чувством радостного волнения возвращался я в тот вечер в свою пустую маленькую квартиру на Церингерштрассе. Воздух после грозы был прозрачен и свеж, и когда стемнело, звёзды сияли особенно ярко. Я так быстро шагал по мощёной мостовой, перебирая в памяти все детали столь необычного знакомства, что не заметил, как вскоре оказался дома. Рассказ русского господина, без сомнения, вызывал сострадание, и мне чрезвычайно важным казалось постараться хоть как-то помочь несчастному унять снедавшую его душевную боль. Вместе с тем, история жизни «императора» пробудила во мне страстный азарт профессионала. Вдохновение – так называют это состояние люди, исповедующие любовь к творчеству. И, что скрывать, помимо сострадания я испытывал огромную благодарность к Феликсу за то, что ему удалось своим рассказом вернуть к жизни этот постепенно угасающий бесценный источник. Впервые за последние долгие месяцы совершенной апатии, мне так не терпелось приняться за работу, что дрожали пальцы.
Сняв в тускло освещённой прихожей шерстяное пальто и шляпу, отряхнул их, аккуратно повесил в старинный ольховый шкаф с потрескавшимся от старости фасадом, и прошёл в свой рабочий кабинет.
Ничуть не ощущая обычной для этого времени суток усталости, достал из кожаного портфеля чуть примятую салфетку с датой рождения господина Крушинского, расправил её. Я знал, сердцем чувствовал, что меня ждут удивительные открытия. С такими выразительными глазами и трагичными жизненными событиями о банальности не могло быть и речи. Итак, посмотрим, что скажут звёзды.
Предвкушение захватывающей работы будоражило так, что, даже не переодевшись в домашний халат, я тут же уселся за работу. Расчёты и построение звёздной карты Феликса поглотили всё внимание, и я не заметил, как пробило полночь, как притихли каштаны под окном, постепенно погружаясь в сонное оцепенение. Не заметил и того, как несколько часов спустя, лёгкий утренний бриз расшевелил дремлющую листву, и всё зашелестело и зашептало, пробуждаясь ото сна. Лишь раз бросил рассеянный взгляд в окно и вдруг изумился нежности, с коей зарделся горизонт коралловым и померанцевым отсветом. А над всем этим полыханием юности таяла, уплывая в горы и растворяясь в лиловой вышине, душистая фиалковая ночь. Так приятно было распахнуть после ночи окно, впустив предутреннюю свежесть в дом.
Лишь через несколько часов после рассвета обратил внимание на то, что утро давно вызрело округлым зерном солнца на исполненном благости небосклоне, и выключил настольную лампу. Гороскоп Феликса Крушинского был готов.
Я потянулся, расправляя затекшие плечи, снял очки, потёр усталые глаза, и с трудом поднялся из-за стола, чувствуя ноющую боль в пояснице. Шаркая отяжелевшими от долгой неподвижности ногами, отправился в кухню варить кофе. Сейчас бы прилечь и отдохнуть, но спать не хотелось. Ох уж эта стариковская бессонница! Ночь не приносит отдохновения, и «сон бежит очей».
Пришлось ополоснуть лицо и шею ледяной водой, чтобы хорошенько взбодриться. Кофеварка тем временем довольно забулькала, и квартира наполнилась волшебным ароматом любимой арабики. Кухня и столовая были залиты утренним солнечным светом, я с удовольствием прошёл по солнечной дорожке на полу к обеденному столу, где обычно завтракал и читал свежую прессу. Надо же, так заработался, что не слышал, как приходила Берта, моя экономка, и принесла густые сливки, свежий альпийский сыр, французский багет, ветчину, сдобное печенье и хрустящие утренние газеты. Бегло просмотрев заголовки передовиц, я равнодушно отодвинул издания в сторону и налил густой ароматный кофе в фарфоровую чашку с тонкими полупрозрачными стенками. С наслаждением сделал первый глоток, и лишь затем добавил в чашку сливки. Воистину, божественный напиток! Настроение сразу стало совершенно солнечным, и я уже совсем иными глазами взглянул ещё раз на ночные расчёты гороскопа Крушинского.