Музыкант шагнул из-за кулис на полукруглую сцену к пианино. Чёрная лакированная поверхность чуть поблескивала в полумраке.
В зале заведения раздавался гул голосов, звяканье посуды, скрип отодвигаемых стульев, шарканье и перестук каблуков. Пианист не обращал на это никакого внимания. Да и с его появлением разговоры обычно затихали, и зал ресторана замирал в привычном ожидании.
Сегодня фигура музыканта, возникшая из темноты кулис у открытого инструмента, казалась какой-то другой. Хотя одет он был, как и прежде – эдакая небрежная элегантность. Белоснежная сорочка с закатанными рукавами и жилет, свободные брюки, туфли хорошей кожи, на голове – неизменная шляпа с небольшими полями, как бы наброшенная мимоходом слегка набок и надвинутая на глаза. Из-под шляпы выбивались тёмные курчавые волосы. В его облике чувствовалась уверенность мужчины, знающего себе цену.
Пианист сел на низкий круглый стул и положил руки на клавиши. Он смотрел куда-то, будто внутрь себя, и в его глазах замелькали белые и чёрные прямоугольники…
За несколько месяцев до этого…
Днём в ресторане народу почти не было. Музыканты настраивали инструменты, общались, репетировали. Пианист, как обычно, сидел за инструментом, разминал свои узкие длинные пальцы.
Ладони у него были широкие, что выдавало в нём профессионала, учившегося на фортепиано с самого раннего детства. Когда-то, будучи ребёнком, он выбрал этот инструмент, раз и навсегда. Почему фортепиано? В детстве, скорее, подсознательно. А позже, оценив и почувствовав его какое-то благородное, протяжённое и объёмное звучание.
Сейчас ему было смешно вспоминать, как маленьким мальчиком он решил, что играть на пианино проще простого – нажимай на клавиши, да и всё. И какой долгий путь он прошёл и продолжает идти этой трудной дорогой овладения выразительностью звука, воспитания художественного вкуса и чуткого слуха музыканта. Восемь лет в музыкальной школе, потом училище и, наконец, консерватория. Он подавал большие надежды, и его взяли в оркестр филармонии.
Ему была послушна клавиатура фортепиано – эти белые и чёрные клавиши, охватывающие широкий диапазон звуков, разных по высоте регистров; педаль, умножавшая достоинство инструмента новыми музыкальными красками. Пальцы его, пробегавшие по клавишам, заставляли молоточки расцвечивать мелодию тонкими оттенками...
Давид, а именно так звали музыканта, мог бы блистать на сцене, обладая для этого всеми данными, но так сложилась жизнь, да и неуживчивый характер, какая-то внутренняя свобода сыграли свою роль, что он лабал теперь в развлекательном заведении.
Слава о потрясающем исполнителе разнеслась, и в ресторан порой специально приходили послушать хорошую музыку. У них собралась отличная команда. Труба, саксофон, ударные, фортепиано и контрабас.
Он заиграл какую-то негромкую мелодию, начав импровизацию. Это был его конёк. Остальные музыканты тут же подхватили.
– Браво! – голос прозвучал неожиданно, заставив пианиста обернуться. За дальним круглым столиком цвета спелой сливы он увидел девицу в узких джинсах и свободном пуловере, которая, сидя нога на ногу, аплодировала ему. Музыкант хмыкнул и отвернулся. А когда снова поднял глаза, её лицо оказалось прямо перед ним, он даже вздрогнул, подумав: «Ну, и нахалка…».
Но взглянув на неё повнимательней, не заметил и тени нахальства, напротив, смотрела она серьёзно, уважительно и даже как-то удивлённо. Большие глаза, каштановые волосы со стильной стрижкой, непокорная чёлка...
– Вы так и будете здесь стоять? – проговорил Давид, в упор рассматривая незнакомку.
– Если можно, – девушка уже выглядела смущённой. Тут у неё в сумке зазвонил телефон, и она, наконец, отошла и, кажется, направилась к выходу.
Через несколько дней она появилась снова, а потом стала приходить довольно часто. Днём, когда посетителей почти не было. Устраивалась за столиком поближе к сцене, заказывая исключительно кофе или воду, и просто смотрела, как он играет. На его руки, то взлетающие над клавишами, то стремительно обрушивающиеся на на них. Нет, они не были похожи на крылья, они были словно два каких-то связанных невидимой нитью живых существа, одаренных волшебными пальцами, от движения которых, то быстрого, то тягучего, накатывала чарующая волна звуков.
Давид стал уже привыкать к хрупкой фигурке за столиком и внимательным глазам. Они ни разу не заговорили, лишь иногда обменивались взглядами.
Как-то вечером после репетиции он вышел из ресторана, собираясь отправиться домой, и увидел синий спортивный мотоцикл. Обтекаемый силуэт, наверняка мощный двигатель, агрессивный дизайн, хромированные трубы, в которых отражалась неоновая вывеска ресторана... Настоящий стритфайтер («уличный боец»). Рядом с ним стояла… та самая хрупкая незнакомка с большими внимательными глазами, лучший его слушатель за последнее время.
– Вас подвезти? – спросила она, теребя в руках шлем.
– Это ваш? – Давид невольно присвистнул, но тут же ответил. – Спасибо, я пройдусь.
Девушка вспыхнула, развернулась, вскочила на своего «коня», на ходу застёгивая шлем, и выжала газ. Мотоцикл взревел, мгновение, и в конце улицы только мелькнули его габаритные огни.
– Вот так гонщица, а с виду и не скажешь, – вслух сказал музыкант.
– Это Данс, – услышал он за своей спиной. Давид обернулся – к нему обращался какой-то долговязый рыжий парень в потёртой кожаной куртке. Пианист удивлённо приподнял брови.
– Её зовут Данс, – повторил молодой человек. Если бы она смотрела на меня так, как на Вас… Он отвернулся, взял свой велосипед и через несколько секунд скрылся за углом.
Данс...
…Она не появлялась неделю. Пианист уже занервничал. Почему-то не шла у него из головы эта непохожая ни на кого девушка со странным именем Данс. Когда же он снова увидел её за столиком, то губы его тронула лёгкая улыбка, впрочем, заметная только клавишам. Она же смотрела поначалу будто бы в сторону. Но как только он заиграл, будто для неё одной, как только по клавишам побежали его быстрые пальцы, и по залу разлилась невероятной красоты мелодия, девушка улыбнулась в ответ.
Она никуда не ушла, оставшись на вечернюю программу. Этим же вечером они познакомились. Он вызвался проводить её домой, и всю дорогу они проговорили.
С тех пор началась их дружба. Разумеется, он смотрел на неё поначалу без особо интереса. Подумаешь… Тоненькая, девчонка совсем, смешная… и тому подобное.
Оказалось, что у них немало общего. И, прежде всего, любовь к музыке. Если для него музыка была и страстью, и чем-то привычным, даже обыденным, то есть, по сути, жизнью, то для неё – каким-то эликсиром или нектаром, которым она питалась, поглощая всем своим существом, будто купаясь в нежной мелодии, растворяясь в ней, или следуя за ритмом в каждом своём движении.
Она любила и ценила музыку с самого детства, особенно, классику и джаз. Знала наперечёт самых известных исполнителей мира, собирала записи, могла слушать часами, будто отгородившись от окружающей действительности.
Странное имя – Данс – придумала мать, танцовщица, положившая большую часть жизнь на балет и мечтавшая, чтобы дочь реализовала её несбывшиеся чаяния о мировой сцене: Данс (укороченное от французского Дансэ) – Танцевать – и никаких гвоздей!
Отношения с матерью были сложными с самого детства, ведь та постоянно отсутствовала дома, репетируя или разъезжая по гастролям и оставляя ребёнка бабушке. Потому, возможно, дочь, болезненно переживая отсутствие самого родного человека, терпеть не могла всю эту театральную жизнь, постоянные капризы артистки и то, что каждый раз, стоя перед выбором – побыть с ребёнком или отправиться на очередную богемную встречу, мать выбирала почти всегда второе. Девочка шла наперекор всему, к чему её хотели приобщить. Никаких танцев, никакого балета, никаких тугих пучков из волос!
Про отца мать ничего не рассказывала, на вопросы дочери не отвечала. Данс сама, будучи уже подростком, разыскала его. Он оказался непутёвым молодящимся мужчиной, разгильдяем, но весёлым, этакий сорвиголова. Был очень удивлён, что у него объявилась дочь, ведь о её рождении не имел ни малейшего представления. Сначала он отмахивался от девчонки, но вскоре они стали общаться. Именно от отца она унаследовала какую-то отчаянную решимость и бесшабашность. Именно он усадил её на мотоцикл, а на 21 год подарил шикарный байк, чем привёл дочь в полнейший восторг, а мать – в такое же неистовство.
Единственное, что впитала Данс от матери была любовь к классической музыке, а к джазу – уже от отца. Если в детстве она соглашалась идти с мамой в театр, то часами могла торчать у оркестровой ямы, не обращая внимания на артисток в пачках и пуантах. Когда позже отец брал её на встречи с друзьями-музыкантами, она заворожённо смотрела, как извлекают необычные, совсем непохожие на классику звуки из музыкальных инструментов.
Друзья отца погрузили её в мир джаза, этого направления в музыке, да что там говорить, целого невероятного явления, возникшего ещё в самом конце 19 века и покорившего век 20-й, находившегося в неразрывной связи с ним, его самыми острыми вопросами – равенства, дискриминации по расовому и национальному признаку, «взаимоотношению» искусства и коммерции и, конечно же, вопросу, что есть талант и что есть профессионализм. Джаз с его новым свободным языком был созвучен эпохе, он сам стал, можно сказать, политическим движением, которое повлияло на судьбы многих людей, даже не имевших отношения к музыке.
Данс была не знакома с этой стороной музыкального искусства и тогда ещё просто впитывала новые для неё понятия – биг-бэнд, рэгтайм, блюз, свинг...
Данс выучилась на архитектора. Ещё в детстве у неё обнаружились способности к рисованию. Наверное, для того, чтобы мама хоть изредка обращала на дочь внимание, она порой брала тайком бумаги со стола (чаще всего это были какие-нибудь деловые бумаги, контракты) и рисовала на них линии, чертила какие-то замысловатые сооружения. Мать, видя испорченные документы, приходила в бешенство, хватала девочку за ухо, таскала за волосы и кричала:
– Негодная, не смей, не смей!!!
Бабушка оттаскивала мать за руки, повторяя:
– Это же ребёнок, опомнись! Посмотри, как прекрасно она рисует! Мать разворачивала листы и, тыча пальцем в очередной «шедевр», шипела:
– Что это, отвечай?
– Это дом, – всхлипывала Данс.
– Таких домов не бывает, ты нарочно это делаешь, несносная!
– Бывает, бывает, я видела! – Данс не отступала и каждый раз твердила, что этот дом приснился ей во сне. Кончилось тем, что бабушка отвела её в художественную школу, где и подтвердили несомненные способности девочки. А закончив архитектурную академию, Данс поступила на работу в архитектурное бюро, которое было недалеко от ресторана, где играл Давид...