- Несколько лет пытался прийти в себя. Постепенно выкарабкался из этой трясины, но что-то умерло во мне безвозвратно. Пустота вместо сердца. Думал, ничто уже не сможет причинить боль, настолько глубоко укоренилось безразличие ко всему. Не жил, а так, тащился, едва переставляя ноги. Не запил только потому, что испытываю врождённое отвращение к алкоголю. У нас в роду никогда не было пьяниц, и я не собирался становиться паршивой овцой в семье. Но, чтобы хоть как-то развлечься, время от времени ходил с друзьями в казино. И, разумеется, выигрывал. Причём, весьма немалые суммы.
Прошло четыре года после смерти Лизы, когда умер мой отец. А спустя ещё два года не стало и мамы. Как вы думаете, догадался я сопоставить их уход со своими регулярными выигрышами? Конечно, нет. Тупо принимал своё горе, как избиваемая хозяином собака покорно терпит новые удары, лишь поджимая хвост и скуля с закрытыми глазами…
Озарение наступило лишь после того, как в автокатастрофе погибла моя младшая сестра, единственное оставшееся родное существо на всём белом свете. Словами не передать всей силы горя, что скрутило изнутри, и жгло нестерпимо в груди…И оно росло, уничтожая, убивая в слепой ярости последние чахлые побеги, в которых ещё теплилась жизнь…
Я тогда часто бывал в командировках по стране и за рубежом. После смерти родителей много времени проводил в увеселительных заведениях с часто меняющимися подружками. Заглядывал и в дорогие казино, никогда не покидая их с пустыми руками. Накануне гибели сестры выиграл в Атланте баснословную сумму и устроил по этому случаю в баре пирушку для партнёров по бизнесу. Веселились до рассвета. А утром меня разбудил в отеле тот страшный телефонный звонок, после которого обручем боли намертво стиснуло сердце, так, что не мог дышать. Не передать словами, что я чувствовал в то время. Не видел и не слышал ничего. Про таких говорят «живой мертвец». Вот тогда, на похоронах сестры, и понял, что это всё – возмездие за моё исключительное «везение». Как вы думаете, каково жить с осознанием того, что смерть близких лежит на твоей совести?
Уехал на несколько дней на безлюдные острова в Белом море, скитался по болотам и лесам, орал, как безумный. Ночевал в заброшенном охотничьем домике, где сохранился запас воды, спичек, консервы. Намотавшись по лесам, возвращался к ночи, падал на солому, рыдал, а потом засыпал. Не ел несколько дней ничего, только воду пил. Почему-то очень сильно всё время хотелось пить. Такая жажда была нестерпимая, словно огонь пылал внутри, всё пытался его потушить.
Спустя неделю друзья забрали меня оттуда почерневшего, измотанного, насмерть искусанного мошкой. Вернули домой, привели в чувство. Хотя боль не оставляла. Внутри всё кипело, не давая покоя, терзая, выворачивая душу наизнанку. Извёлся тогда так, что сил не было терпеть. Поверите ли, в церковь пошёл. Это я-то, закоренелый агностик! – Крушинский грустно усмехнулся, заново переживая в воспоминаниях тот тяжёлый период самоистязания, но теперь уже воспринимая и оценивая всё несколько иначе, как бы со стороны. - Ставил свечи за упокой родных, заказывал молебны. Однажды услышал, как батюшка сказал кому-то, всё в руках Божьих, и не нам решать, когда будет дана или забрана чья-то жизнь. Ещё он говорил, что надо молиться – тогда придёт прощенье и в душе наступит покой. Как думаете, наступил? Наверно, молился неправильно. Или слишком сильно нагрешил, чтобы так легко избавиться от чувства вины за гибель близких людей, к коей оказался причастен. Простили ли они меня? Прощу ли я когда-нибудь себя?
Крушинский повернулся к собеседнику и так внимательно посмотрел ему в глаза, словно отчаянно надеялся найти в них ответ на этот мучительный вопрос, обрести отпущение грехов, и освободиться от изводившей его тяжести. Фридрих фон Шассен ничего не ответил, лишь похлопал Феликса по плечу, понимающе кивнул. Столько боли было во взгляде молодого человека, что профессор знал: слова здесь бесполезны, их от него и не ждут.