Мадис невозможный тип. Это все говорят у нас на заводе.
У нас мало таких, кто бы с ним основательно не поссорился. Потому что он невыносимый человек.
У него привычка выяснять отношения. Если начнет ругать, покраснеет, выпятит грудь и напирает, как раньше полицейская лошадь на демонстрантов.
Потому что Мадис как только разозлится, теряет разум.
Наступает на каждого. Будь то рабочий из своей бригады или начальник цеха.
Чаще всего достается от Мадиса мастеру. После ссоры тот подходит к ребятам и говорит:
— Он же псих, сумасшедший дом по нем плачет.
Постепенно один за другим обиженные начали называть его сумасшедшим.
Мадис обычно говорит:
— Хоть я и сумасшедший, но по-советски жить я тебя научу.
Он постоянно учит всех «жить по-советски». Под патриотизмом он подразумевает множество благородных вещей, помимо прямого значения этого слова.
Атсу он не дает во время работы клевать носом, мастера ругает за то, что у него «туманное представление» о работе, а Борьку грозится убить, если пропадет еще хотя бы одна лампа.
Мадис, конечно, не такой дурак, чтоб пускать руки в ход. По его мнению, у нас в кодексе не все разумно: нельзя дать в морду негодяю.
Всякие там органы — это медленная история. Без вмешательства Maдиса воспитательная работа среди человечества останется незавершённой.
Случилось так, что я еще ни разу не поругался с Мадисом. Если иногда в шутку наброшусь на него, он говорит дружелюбно:
— Видали заразу?
То, что на меня он не обижается, объясняет так:
— Он же из породы водяных хиумаасцев. Почти что земляк.
Если Мадис хочет похвалить кого-нибудь, он спрашивает:
— Слушай, ты случайно не островитянин?
Вообще-то, как я уже сказал, Мадис невозможный тип. Он все же не сумасшедший, но невыносимый — это уж точно. Если бы людей с такой же квалификацией можно было найти много, он давно уже вылетел бы с завода.
...Когда кто-нибудь попросит починить телевизор, Мадис починит, но наворчит, просителя выругает:
— Работаешь на радиозаводе, а телевизор в порядок привести не можешь.
Плохо поступает тот, кто пытается оправдаться:
— Я ж во вспомогательном цехе работаю. К радио имею такое же отношение, как ночной сторож.
На это Мадис говорит:
— Все вы дубины, с ночным сторожем во главе. Больше ничего. Значит, нет ни капельки интереса. Ни о чем другом не думаешь, только бы отсидеть свои семь часов и скорей домой — перекинуться в картишки или дербалызнуть по маленькой.
Как-то сижу у Мадиса в гостях, приходит одна старушенция и говорят медовым голосом:
— Хярра Мадис, пожалуйста, наладьте наш телевизор.
— Он что, не в порядке? — спрашиваю я, чтобы показать свою заинтересованность.
Бабка говорит:
— А то как же. Совсем темный. Никакой картины на нем нету.
Бабка довольна тем, что она сказала. Ей кажется, что нам теперь должно быть все ясно.
— Совсем на нем картины нет,— повторяет бабка, и в голосе ее изумление. Дескать, видите, какая свинская история.
Наверное, думает, что такая серьезная неисправность должна пробудить в Мадисе особенный интерес к ее телевизору, что это должно здорово подействовать, что, услышав, Мадис бросит все дела и кинется исправлять так основательно испорченную картину.
— А кинескоп цел? — спрашиваю я с любопытством…
Я тоже отношусь к числу тех на заводе, кто не умеет отличить кинескоп от кинетрона, но, кажется, я вступил в заговор с бабкой и пытаюсь поднять интерес Мадиса к делу.
Старуха удивлена.
— О боже! Об этом я и не додумала, что все скопом может испортиться. Но одно точно — кина нет.
— А вы все кнопки крутить пробовали? — спрашиваю я еще деловитее.
Мадис уже натянул пальто и ворчит:
— Опять ты со своими хиумааскими разговорчиками.
Под этим он понимает разные глупости. Сааремаасцы не понимают хиумааских шуток и поэтому не ставят их ни во что.
Пока Мадис отсутствует, я копаюсь в его книжном шкафу. Схемы, непонятные, как картины Пикассо. Сплошная электроника. От таких вещей разумный человек, конечно, держится в стороне.