О том, как я читала "Брисбен" Евгения Водолазкина.
Летом 2019 года я узнала, что “Большая книга” выложила в бесплатный доступ и на народный суд шедевры финалистов, и тут же на них набросилась. На шедевры, конечно же, не на финалистов. Начала я с “Дней Савелия”, о чем уже писала здесь.
После “Дней Савелия”, хм, ну если считать только финалистов “Большой книги”, я успела еще прочитать “Опосредованно”, о чем можно почитать здесь, а потом…
А потом случился сентябрь, который так крепко накрыл меня прилипчивым лоскутным одеялом бытовухи, бюрократии и прочих составляющих этой гребаной реальности, что я не только ничего не читала, но даже не могла себе представить, что когда-нибудь … настанет время, и я снова смогу это делать.
Но, слава небесам, сентябрь длился всего два месяца, и в начале ноября я все же вернулась к опусам «Большой книги». А тут уже и сроки поджимают, и глаза разбегаются, и все двенадцать мне ни за что не осилить, даже если мне за это заплатят, плюс еще отзыв о спектакле и статьи для сайта тоже висят на совести давно просохшие, осторожно, двери закрываются, поезд метро стоит, батарея телефона умирает, приходится делать выбор.
Решаю сосредоточится на самых главных. В главные, путем более или менее субъективного отбора, попали Яхина, Водолазкин и Пелевин.
Пелевин, спешу вам сообщить, читан был до середины, ещё в январе того же года, задолго и до двухмесячного сентября, и до «Большой книги», что могло бы облегчить нам задачу “справиться с главными”. Если бы только две другие не были увесистыми кирпичами. Не говоря уже о том, что прежде чем читать «Брисбен», не мешало бы прочитать «Лавр» и «Авиатор». Это я поняла, проведя предварительную исследовательскую работу об авторе, о котором до этого ничего не знала. Что, в принципе, для живущей “забургом” дамы могло бы быть простительно, но при нынешнем-то www не очень-то на бугор и сошлешься. Но не будем застревать на расстояниях и их преодолении.
ТЭО ради открыла и пролистала оба увесистых кирпича. И “Дети мои” как-то вот всё-таки с кирпичом, по берегам Волги-матушки волочимым, и продолжали ассоциироваться. А Водолазкин сразу закинул меня в воздух, куда-то в невесомость клипов, книг, дневников, гитарных струн и просто поспать. Так я на «Брисбене» и застряла.
Эта красота была как туман в кратком утреннем безветрии, как сон царевны, который соблазнительно нарушить, была тихим прудом, по которому хочется, чтобы пошли круги.
Опять же предупреждаю тех, кто по ошибке здесь меня читает, что дальше гадина спойлер вас поджидает. Потому советую, вместо того, чтобы читать мои каракули, идите и читайте Водолазкина.
“Брисбен” - это такие классные качели, летающие - туда - сюда - в воспоминания о киевском детстве - в современность знаменитого музыканта - туда - в успех
Например, слово успех в древности имело три основных значения. Первым и самым важным было значение польза (Лиза написала слово на доске), прежде всего польза духовная. Добрые дела творились на успех людям . Вторым значением было движение вперед, продвижение – например, по службе. Наконец, третье значение слова успех передается современным (и родственным успеху ) словом поспешность . Так, выражение встать с успехом обозначало не удачное, а поспешное вставание. Словари современного языка в слове успех выделяют по преимуществу два значения. Первое определяется как положительный результат, удачное завершение , второе – как общественное признание . Ни то, ни другое значение не связано с пользой. Положительный результат может быть достигнут в не очень положительном деле и с точки зрения пользы оказаться самым что ни на есть отрицательным. Да и общественное признание в нынешних условиях (Лиза подмигнула заочникам) достается понятно кому. Два других древнерусских значения стоят ближе к современным значениям слова. Особенно это касается поспешности, которая часто связана с достижением успеха в его нынешнем понимании. Используя однокоренное слово, можно сформулировать это так, что успех сопровождает того, кто успел . Какая уж тут духовная польза… Почему главное средневековое значение слова успех не сохранилось, спросил один из заочников по окончании лекции. Я думаю, сказала Лиза, ответ нужно искать не в сфере языка. Скорее всего, вопросы нравственности перестали быть в обществе центральными. Развитие человечества в Новое время было связано с углублением персонального начала. Всякое развитие, однако, имеет две фазы – созидательную и разрушительную. Созидание персонального в человеке сделало личность тоньше, открыло новые горизонты. Достижение этих горизонтов и движение за них начало личность разрушать. Персональные права, поставленные выше нравственности, превратили современного человека в машину для удовольствий. Ему было предоставлено заманчивое право заплывать за буйки, и гуманизм превратился в свою противоположность.
- сюда - к жене, о детях всю жизнь мечтавшей, но не получилось - туда - к бабушке, водившей на музыку - сюда - к дедушке, говорившем о Боге. Ну да, случилась тут болезнь непоправимая, ну что ж, наш герой встретился со своим другом писателем и поехал с ним в “наш маленький средневековый замок”. Чё там потом? Жена совсем к бутылке присосалась на почве бездетности,
Привлекаю Катю к себе и касаюсь губами ее лба.
– Тридцать лет назад ты целовал меня в губы…
- ну давай на годовщину ей подарим чуть ли не всю общагу, в которой познакомились. Во всем этом полете НАД проблемами были ноты, изрядно раздражавшие простую русскую женщину, хоть и за бугор свалившую. При всем при том, что текстом, слогом и картинками я наслаждалась.
Сделав ласточку, удобно устроился в седле, выехал на улицу. Куда ехал – не знал: что-то гнало его вон из дома. Знал только, что всё сейчас увиденное – запомнит. Даже самое непримечательное: такое с ним уже случалось, и всякий раз – весной. Память, как внезапно включившаяся видеокамера, сама собой наводилась на резкость и начинала снимать. Словно сериал ВВС, ловила каждую, в дождевых каплях, травинку на газоне, клейкий лист на дереве, дрожащую, допустим, паутину – всё, что они так любят снимать. А кроме того – кошку, вылизывавшуюся на теплом еще капоте машины. Под машиной лежал человек с радиоприемником (канал классической музыки) и набором инструментов. Симфония для скрипки и гаечных ключей: каждый звякал по-особому, в соответствии с номером. Кошка прервала умывание, интересуясь произведенным впечатлением. Потянулась. Полюбовалась торчавшими изпод машины ногами. Глебу: сказала ему, короче, утром посмотреть коробку передач, можешь, говорю, взять с собой радиоприемник и послушать классику, клас-си-ку, без всяких там баварских тирлим-бом-бом, заколебало уже народное творчество, в особенности, блин, волынка, хуже, чем гвоздем по стеклу, а он мне такой: не боись, киса, на полчаса, типа, работы, и вот, уже полдня здесь загораем, полдня, потому что если руки не оттуда растут, так что ж ты ими отремонтируешь? Подмигнув Глебу, замолчала.
Но оказалось, я не заметила, что качели то уже давно не качаются туда-сюда. Это у меня в голове еще “туда-сюда”, а качели-то уже давно остановил автор, пуще того, он их закрутил вокруг собственной оси донельзя, а когда отпустил, и всё закружилось с бешеной скоростью, я так оторопела, у все так быстро случилось, и мне стало сразу так больно…
И потом я вспомнила... Я вспомнила, как однажды…
Однажды, мне было сказано: позволь себе боль.
Да. Боль - это защитная функция организма, которая помогает нам выживать. Помогает нам жить лучше. А мы в погоне за лучшим, бежим от боли, и почему-то думаем , что хорошая жизнь - это жизнь без боли. И когда боль случается, чувствуем себя лузерами.
Но жизнь же не возможна без боли. Более того, именно, настоящая жизнь, которая подразумевает развитие и рост, она-то и не возможна без боли.
В общем, когда мне сказали: позволь себе боль, я поняла, что мне очень хочется именно боли. В смысле, не столько мне боли хочется, сколько мне хочется именно позволить её себе, именно, не стеснятся её.
Нам в этой жизни так нельзя на вопрос, как дела? - ответить: «плохо» или, там, «херова». Надо же всегда отвечать «все хорошо». Ну конечно, по сравнению , с большинством человечества у меня все хорошо, у меня же есть центральное отопление и что пожрать в холодильнике. И нельзя никому признаться, что плохо, а мне вот именно было плохо.
И Глебу тоже было плохо. У него тоже было центральное отопление, замок, успех, поклонники, любовь публики, но ему было плохо. Потому что жена хотела детей с самого детства, а детей у неё не могло быть, потому что мама без вести пропала, давно, и зияет огромной дырой в сердце, и нечем эту дыру не заполнить. И, в общем, Паркинсон, который по сути есть пипец, на самом деле получается долгожданным избавлением от необходимости притворятся.
Я стою, и неясно, что делать. Совершенно неясно. Какой смысл в этом стоянии? Мефодий (перейдя на русский): ты исходишь из того, что по ковру можно двигаться только вперед. Но это не так. Развитие – это разворачивание чего-то свитого. Этого самого ковра. Вот он кончился, ты стоишь и смотришь вперед. А за спиной у тебя тканые узоры – ходи по ним сколько хочешь. Глеб: так ведь идти в этом случае можно только назад, из сегодня во вчера. Какой в этом движении смысл? Мефодий: с точки зрения вечности нет ни времени, ни направления. Так что жизнь – это не момент настоящего, а все прожитые тобой моменты. Глеб: ты говоришь о настоящем и прошлом, но молчишь о будущем – так, будто его нет. Мефодий: а его действительно нет. Ни в один из моментов. Потому что оно приходит только в виде настоящего и очень, поверь, отличается от наших представлений о нем. Будущее – это свалка фантазий. Или – еще хуже – утопий: для их воплощения жертвуют настоящим. Всё нежизнеспособное отправляют в будущее.
Я уже трепещу в ожидании, когда я доберусь до “Лавра” и “Авиатора”. И хочется сказать спасибо “Литературно”, “Большой книге” и “Литресу” за такой подарок, по-моему, я этого еще не сделала.
А Водолазкину, конечно, грозит настоящий успех, в первом, главном, средневековом значении этого слова.
Книги Марии Дубровиной на сайте Литрес.