Не так давно у нашего бывшего директора умер сын. Тихий незаметный мужчина, он тоже работал в нашем колледже. В тот роковой день она пришла его навестить, пообщалась и с нами. А утром мы узнали, что он умер дома у неё на руках. Новость, конечно, пришибла. А несколько лет назад у другой нашей преподавательницы пропал сын. 36-летний мужчина вышел из офиса пообедать и пропал. Не нашли. Как страшно, когда мать хоронит своего ребёнка и казнит себя за то, что не смогла его спасти. У поэтессы Вероники Тушновой есть очень грустное стихотворение о матери, потерявшей сына. НЕ могу без слёз читать его. Года прошли,
а помню, как теперь,
фанерой заколоченную дверь,
написанную мелом цифру «шесть»,
светильника замасленную жесть,
колышет пламя снежная струя,
солдат в бреду…
И возле койки – я.
И рядом смерть.
Мне трудно вспоминать,
но не могу не вспоминать о нем…
В Москве, на Бронной, у солдата – мать…
Я знаю их шестиэтажный дом,
московский дом…
На кухне примуса,
похожий на ущелье коридор,
горласт
Не так давно у нашего бывшего директора умер сын. Тихий незаметный мужчина, он тоже работал в нашем колледже. В тот роковой день она пришла его навестить, пообщалась и с нами. А утром мы узнали, что он умер дома у неё на руках. Новость, конечно, пришибла.
А несколько лет назад у другой нашей преподавательницы пропал сын. 36-летний мужчина вышел из офиса пообедать и пропал. Не нашли.
Как страшно, когда мать хоронит своего ребёнка и казнит себя за то, что не смогла его спасти.
У поэтессы Вероники Тушновой есть очень грустное стихотворение о матери, потерявшей сына. НЕ могу без слёз читать его.
Года прошли,
а помню, как теперь,
фанерой заколоченную дверь,
написанную мелом цифру «шесть»,
светильника замасленную жесть,
колышет пламя снежная струя,
солдат в бреду…
И возле койки – я.
И рядом смерть.
Мне трудно вспоминать,
но не могу не вспоминать о нем…
В Москве, на Бронной, у солдата – мать…
Я знаю их шестиэтажный дом,
московский дом…
На кухне примуса,
похожий на ущелье коридор,
горластый репродуктор,
вечный спор
на лестнице… ребячьи голоса…
Вбегал он, раскрасневшийся, в снегу,
пальто расстегивая на бегу,
бросал на стол с размаху связку книг —
вернувшийся из школы ученик.
Вот он лежит: не мальчик, а солдат,
какие тени темные у скул,
как будто умер он, а не уснул,
московский школьник… раненый солдат.
Он жить не будет.
Так сказал хирург.
Но нам нельзя не верить в чудеса,
и я отогреваю пальцы рук…
Минута… десять… двадцать… полчаса…
Снимаю одеяло – как легка
исколотая шприцами рука.
За эту ночь уже который раз
я жизнь держу на острие иглы.
Колючий иней выбелил углы,
часы внизу отбили пятый час…
О, как мне ненавистен с той поры
холодноватый запах камфары!
Со впалых щек сбегает синева,
он говорит невнятные слова,
срывает марлю в спекшейся крови…
Вот так. Еще. Не уступай! Живи!
…Он умер к утру, твой хороший сын,
твоя надежда и твоя любовь…
Зазолотилась под лучом косым
суровая мальчишеская бровь,
и я таким увидела его,
каким он был на Киевском, когда
в последний раз,
печальна и горда,
ты обняла ребенка своего.
В осеннем сквере палевый песок
и ржавый лист на тишине воды…
Все те же Патриаршие пруды,
шестиэтажный дом наискосок,
и снова дети роются в песке…
И, может быть, мы рядом на скамью
с тобой садимся.
Я не узнаю
ни добрых глаз, ни жилки на виске.
Да и тебе, конечно, невдомек,
что это я заплакала над ним,
над одиноким мальчиком твоим,
когда он уходил.
Что одинок
тогда он не был…
Что твоя тоска
мне больше,
чем кому-нибудь, близка…
Вы скажете, что там причиной гибели сына стала война. А разве мы сейчас живём в спокойное время?