Вернуться к декабристам - теме, потерявшей для писателя интерес, Льву Толстому пришлось. Предысторию придётся начинать издалека, с Дмитрия Завалишина.
Я уже говорила, что публикация воспоминаний Завалишина, из-за нежелания мемуариста раскрасить всё в розовый цвет, ещё при его жизни натолкнулась на сопротивление многих. Он не уступил даже тогда, когда тактичный Андрей Розен в открытую попросил "ради светлой памяти товарищей" не предавать гласности известные мерзости. Однако Дмитрий Иринархович разрешал публиковать воспоминания, но только при условии: никаких купюр. Даже предложение Льва Николаевича Толстого, который, познакомившись с автором мемуаров, хотел издать их за свой счёт, получило отказ Завалишина, который отлично понимал, что его воспоминания без цензурных изъятий в России не напечатают.
Толстой не настаивал: предложение об издании мемуаров в начале 1880-х годов он сделал "вслепую". Тогда ещё Лев Николаевич не читал воспоминаний, а его отношение к Завалишину было негативным. И вот почему.
Первым из декабристов, с которым познакомился Лев Толстой, был Пётр Николаевич Свистунов, который надолго определил отношение писателя к Дмитрию Завалишину. Дело в том, что именно Свистунов являлся олицетворением распущенности, разврата и пьянства на "каторге". Против этого выступал Завалишин, которого никак не привлекали "моральные" качества Петра Николаевича.
Эти государственные преступники были непримиримыми врагами.
С одной стороны — богатый аристократ Свистунов. Его отец — владелец более 5 тысяч душ, хозяин каменного дома В Петербурге, отдавший сына на воспитание в иезуитский пансион, а потом — в пансион Шабо.
В 1816 году, после возвращения в Петербург Императора Александра, иезуитов выслали из России. Этот решительный шаг правительства был вызван опасениями, связанными с ростом популярности католицизма среди аристократии и перехода многих в католическую веру. "Иезуитов подозревали в попытках обратить в католичество большое число лиц, в особенности светских женщин, и Император был вынужден действовать таким образом», — свидетельствовала современница (Варвара Николаевна Головина. Мемуары. ХХХ), и потом, согласитесь, звучит: в России — иезуитский пансион!
Завершил своё образование юный аристократ в двадцать лет в Пажеском корпусе и сразу поступил корнетом в престижный лейб-гвардии Кавалергардский полк за два года до мятежа.
С другой стороны — мелкопоместный дворянин Завалишин, который с двенадцати лет в трудах и учёбе, добывал всё только своим горбом.
С одной стороны — Свистунов, сбежавший из Петербурга 13 декабря, живший только в своё удовольствие до Сибири и в Сибири; с другой — не принимавший участие в выступлении на площади Завалишин, которого мучила совесть за других, выведших солдат обманом. Он, Завалишин, на "каторге", чтоб не изменить своим принципам и не пуститься во все тяжкие от безделья, а занимался по 18 часов в сутки, изучая языки, переводя книги, обучая всех, кто просил его об этом.
По окончании пребывания в Сибири пути Свистунова и Завалишина вновь пересеклись через полтора десятка лет, когда современников, созревших для восприятия "позолоченных мучеников", затопила волна "розовых воспоминаний" амнистированных государственных преступников. Это время, когда приспособленец Н. А. Некрасов создал поэму "Русские женщины", когда русское интеллигентное общество вовсю разыгралось в либерализм и народоволие, перешедшее потом в "страдание по мужику" или — великолепное выражение — "мужикобесие". А в итоге, через полвека — чума 1917 года.
В этом оголтелом вопле "по несчастным" Завалишин оказался верен себе. Но если Свистунов и его приближённые имели трибуну, то Дмитрий Иринархович Завалишин мог редкими намёками, пропущенными цензурой, отвечать на нападки. Если Свистунов возражал не только сам, но и корректировал ответы своих клевретов, то один из редакторов отказал Завалишину в продолжении публикации статей сразу же после первого выпуска. Если Лев Толстой писал Свистунову письма с признаниями в уважении, то Завалишина считали почти клеветником, не давая возможности говорить.
Ярым противником Дмитрия Иринарховича был, например, и Владимир Васильевич Стасов, тот самый, который объединил русских композиторов, заставив их могуче кучковаться, а симфонию химика А. П. Бородина назвал "Богатырской".
К счастью, дети Завалишина, хоть и родились от старца, унаследовали от него могучий дух сопротивления. Мемуары отца были изданы двумя его дочерьми в Мюнхене издательством Мархлевского в 1904 году. Но несколько глав всё же не вошли даже в зарубежное издание мемуаров.
27 июня 1905 года старшая дочь Дмитрия Иринарховича Завалишина — Мария — приехала в Ясную Поляну к Толстому и подарила ему экземпляр "Записок декабриста". Это явилось открытием для гениального писателя! на протяжении более чем трёх месяцев великий старец читал мемуары. Они тревожили его дух и занимали пытливый ум, пока 3 октября в разговоре с близкими он не поведал итог: "Записки" Завалишина являются самыми важными из записок о декабристах (См.: Маковицкий Д. П. Яснополянские записки. Кн. 1, 1904-1905 гг. /Литературное наследство. Т. 90. — М., 1979. С. 415, а так же: Гусев Н. Н. Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого. 1891-1910. — М., 1960. С. 526. Правда, Николай Николаевич Гусев указывает дату "2 октября" при этом ссылаясь на "Яснополянские записки" Д. П. Маковицкого как на источник).
Надо сказать — Лев Толстой смог перешагнуть через то негативное, что поначалу сильно мешало правильному восприятию этого мемуарного произведения. Уже через неделю Толстой говорил о том, что " “Записки декабриста” Завалишина так самохвальны, что противно читать. Могу только понемногу за раз"(Маковицкий Д. П. Указ. соч. С. 331).
Прав, действительно прав Толстой. Именно такое чувство возникает, когда приступаешь к чтению "Записок".
Мемуарное наследие Завалишина огромно. Только в сборнике Ченцова перечислено более 200 изданных печатных трудов. Многое осталось ненапечатанным. Дмитрий Иринархович писал не от графоманства или нехватки денег, а от осознания личной ответственности. Это чувство — для нашего понимания гипертрофированное, — заставляло автора часто обращаться к себе, приводить для читателя свои рассуждения, оценивать свои поступки, определять свою роль в событиях.
Безусловно, воспоминания Завалишина тенденциозны, но на то они и мемуары, а не бесстрастный справочник по математике.
Завалишин всегда писал в манере "учителя". Его дидактика прямолинейна, навязчива. Но потому он и не вошёл в число знаменитых писателей, которые сделали бы всё то же самое, только незаметными для читателя способами.
Но что отличает воспоминания Завалишина, так это точность, наибольшая осведомлённость и честность. Все, даже самые придирчивые критики автора мемуаров подчёркивают, что "сведения, им сообщённые, как правило, всегда подтверждаются другими свидетельствами, а в ряде случаев он сохранил для потомства уникальные факты, касающиеся истории общественной мысли и истории словесности" (Писатели-декабристы в воспоминаниях современников. В двух томах. — М., 1980. Т. 2. С. 399). И в продолжение заслуг Завалишина: "Тон личного пристрастия, нетрадиционная точка зрения мемуариста не перечёркивает важности мемуаров Завалишина как историко-литературного источника" (Писатели-декабристы в воспоминаниях современников. В двух томах. — М., 1980. Т. 2. С. 400).
Лев Николаевич Толстой быстро прошёл момент отторжения. Он вскоре понял, что высокие нравственные качества и феноменальная память Завалишина являются гарантией достоверности событий, которые описал автор. Вот что записал Душан Петрович Маковицкий — чудо-человек, благодаря которому мы теперь можем знать почти всё о последних годах жизни Толстого. Он, Маковицкий, будучи семейным доктором, тайком от великого старца научился записывать слова Толстого, не вынимая руку с маленьким карандашом из широкого и большого кармана. А ночами обрабатывал записи, расшифровывая их. Таким образом, этих, за редким исключением, ежедневных записей за шесть лет набралось на четыре толстых тома по 500 страниц каждый под названием: "У Толстого. Яснополянские записки" Д. П. Маковицкого.
Из записей Маковицкого:
"6 июля [1905 год]. Среда.
Л[ев] Н[иколаевич] рассказывал о записках Завалишина:
— Завалишин "поправляется", сначала очень восхваляет себя, дальше не так. Он не был дружен ни с одним декабристом и пишет про их теневые стороны. Они, как пострадавшие люди, были идеализированы, сами тоже выставляли себя с доброй стороны. Читая, находишь середину между этими двумя точками зрения. Завалишин пишет, что им хотелось не свободы, а власти. Так же как и нынешним, домогающимся конституции, хочется не свободы народа, которого они не знают, не любят, даже ненавидят, а участия во власти" (Маковицкий Д. П. Указ. соч. С. 335).
Вот, оказывается, и Толстой не сомневался, что мятежники, борясь за истину, хотели завоевать для себя место под солнцем.
Запись Маковицкого на следующий день:
"7 июля. Четверг. Будем читать вслух из Завалишина описание бунта. Нигде не читал так хорошо описанным. Это можно объяснить так: Завалишин был в недружелюбных отношениях с Рылеевым и другими. Они были снисходительны друг к другу, а он не участвовал в восстании. Он ещё 10 декабря вращался в высшем обществе, знал по слухам от других, как всё произошло, и после жил с ними в Сибири, знал от них. Писал стариком. Их намерение не удалось по чистой случайности. Не было хороших распорядителей. [...]
Не заняли крепость, а их войско было в крепости, не заняли дворец, а их войско было во дворце, артиллерией не воспользовались. Южная организация была за республику, не примкнула к ним. Смерть Александра застала их врасплох" (Маковицкий Д. П. Указ. соч. С. 337).
"15 июля. Л. Н. читал ещё из "Записок" Завалишина. Декабристы вспоминают жизнь в Чите как приятную. Жили совсем не как каторжные, только некоторые внешние формы соблюдались. Библиотека у них была — полмиллиона книг, одних медицинских — 4000".
Одной своей знакомой Толстой говорил (запись от 26 июля): "Рад бы дать вам книгу Завалишина. Это удивительная книга. Писать о декабристах, не зная этой книги, нельзя. Открывает глаза" (Маковицкий Д. П. Указ. соч. С. 355).
Вот Толстой считал, что писать о декабристах нельзя, не читая мемуаров Завалишина, а у нас, в советское время, эту книгу нельзя было получить. И только в редких изданиях можно найти упоминание об её авторе или цитаты, но лишь те, что льют воду на мельницу сусального образа декабристов.
"14 августа. Л. Н. читал на ночь Герцена, ищет для "Круга чтения" (Толстой Л. Н. "Круг чтения. Избранные собранные и расположенные на каждый день Львом Толстым мысли многих писателей об истине, жизни и поведении". Это работа принадлежит к числу наиболее значительных философских произведений, созданных в XX веке. Первое издание вышло в феврале, июле и октябре 1905 года двумя томами (второй том имел два полутома). Казалось ему, что нашёл сцену из истории декабристов. Но Завалишин её совсем иначе описывает.
— А Завалишин будет прав, — сказал Л. Н."
Эпизод у Герцена в "Былом и думах" и у Завалишина в "Записках декабриста" совсем по-разному освещают смерть Александра I и события на площади 14 декабря 1825 года.
Запись Маковицкого:
"4 сентября. Воскресенье.
О Завалишине:
— Его злоба дала хорошие плоды. Этот повешенный Рылеев. [...] Чья рука подымется на него? А Завалишин писал о нём, не стесняясь, бесцеремонно, по-своему, горькую правду" (Маковицкий Д. П. Указ. соч. С. 394).
Более трёх месяцев "Записки" Завалишина будоражили Толстого. И несмотря на то, что события 1825 года интересовали Льва Николаевича всегда — слишком значительными они оказались для людей его поколения, слишком много близких и родственников принимали в них непосредственное участие, — Толстой так и не написал об этих людях.
"Вся эта история не имела под собой корней" (Толстой Л. Н. ПСС — М, 1936. Т. 17, С. 513-514), — сказал Толстой в 1892 году.
"Писать о декабристах, не зная этой книги, нельзя. Открывает глаза" (Толстой Л. Н. ПСС — М, 1936. Т. 17, С. 355), — отозвался писатель в 1905 году.
Глаза на мятежников открылись.
Толстому, как и Завалишину, не были близки люди нравственно мелкие, корыстные, несущие и принесшие зло. Толстой мог писать о тех, кто был в грехе. Но если они смогли, как Нехлюдов, понять и искупить свои прегрешения дальнейшей жизнью, то путь нравственного очищения мог стать для писателя предметом художественного осмысления. Мало того, что "они были снисходительны друг к другу", "что им хотелось не свободы, а власти", бывшие государственные преступники выйдя с поселения, занялись мемуарами, в которых "сами тоже выставляли себя с доброй стороны".
Толстому это было неинтересно, а главное, нравственно не близко, ибо для них никогда не наступило 15 декабря.