Позднее мое детство вплоть до окончания средней школы прошло в городе пушкинской «шамаханской царицы» — азербайджанском районном центре Шемахе, запрятанном в южных предгорьях Кавказского хребта. Несмотря на мусульманское окружение, ни у кого в руках Корана я не видел — в тогдашние советские годы святая книга была запрещена. Конечно, верующие «тюрки», как их тогда называли, тайком собирались в единственной из городских мечетей, которую власти еще не успели превратить в какой-нибудь склад, но, естественно, я туда был не вхож. Тем не менее, острые черты Востока раскрывались передо мной, подростком, едва ли не ежедневно. Вот стелется в нижней части города древний караванный путь, ставший теперь главной улицей, вдоль которой тянутся ряды купеческих лавок. По пятницам здесь бывает шумный базар, в котором участвуют крестьяне из ближних сел со своими товарами. В двух концах главной улицы стоят мечети: соборная (Джума мечеть) с высохшим бассейном для омовения; «Сары Топрак» (Желтая земля) с круто вознесшимся минаретом; еще одна — в боковой улице: молитвенное здание превратилось в развалины, в углу просторного двора — склеп с прахом святого («пир»). Окно склепа забрано решеткой, на решетку навязаны кусочки тканей — знак поклонения. Могил особо почитаемых мусульман в Шемахе далеко не одна, они есть и в верхнем городе.
А вот... Издалека слышатся возгласы: «шахсей вахсей!», «шахсей вахсей!». Это мусульмане-шииты плотной процессией идут по древней улице нижнего города; мужчины, обнаженные до пояса, бьют себя цепями по плечам либо кинжалами по лбу и горестно кричат: «шах (герой) Хусейн!», «вайх (горе) Хусейн!». Так они оплакивают имама Хусейна Мученика, павшего на поле битвы в седьмом веке. Хусейн был сыном первого из двенадцати шиитских имамов — Али ибн Абу Талиба и внуком основателя ислама Мухаммада.
А вот... Вьется за нижним городом тихая речка, за нею вздымается крутая гора. Посреди склона — узкая тропинка, в которой пробила себе русло струя хрустальной воды из горного родника. А на вершине простертой горы — кладбище. Далеко уходят ряды могил, над каждой — памятник с таинственными арабскими письменами, тонкая вязь причудливо сплетает кружево за кружевом. Среди могил — семь овальных мавзолеев, полукружия куполов глядятся в бездонную синеву неба. Под горой, в некотором отдалении — другое мусульманское кладбище, за восточным выходом из города — третье. А четвертое помещено на северо-западной окраине Шемахи. Здесь тоже родник с ключевой водой — такие на недальних городских улицах денно и нощно льют в прокопанные канавки свои прозрачные струи. За северным родниковым фонтаном начинаются предгорья Кавказского хребта. В ущелье над речкой повисли остатки древнего моста — тут было первое укрепление, начало Шемахи, основанной в восьмом веке арабским военачальником Шеммахом ибн Шуджа.
Мое первое соприкосновение с Кораном произошло при совсем других обстоятельствах. Свершилось оно в Ленинграде, когда, будучи студентом университета, я одно время подрабатывал в должности библиотекаря. Как-то наш заведующий, желая освободить книжные полки от «накопившегося хлама», выбросил в мусорную корзину кучу каких-то запыленных книжиц. На одной из них перед моими глазами промелькнули арабские буквы, а я незадолго до этого поступил на отделение арабистики. Поэтому, когда заведующий вышел, я принялся рыться в последнем пристанище «хлама» и вытащил пачку едва скрепленных страниц. На первой из них по-латыни были указаны место и год издания: «Рим, 1592», далее стояло имя издателя: «Николай Панеций», а само издание заключало в себе арабский текст первых двадцати двух сур Корана с параллельным латинским переводом.
Я понял, что в мои руки попала крупная библиографическая жемчужина. С робостью, естественной для начинающего студента, позвонил «самому» главе научной арабистики нашей страны — академику И. Ю. Крачковскому, сообщил ему о находке. Игнатий Юлианович сразу пригласил меня прийти, внимательно рассмотрел принесенные страницы и в справочном своде нашел упоминание о них. Оказалось, что издатель Панеций, заметный ученый своего века, задумал издать весь Коран, сопроводив его латинским переводом ради просвещения современных ему европейцев. Но личных средств хватило для напечатания лишь двадцати двух сур из ста четырнадцати. В справочнике высказывалась мысль о том, что когда продолжение издания захлебнулось из-за безденежья, это произошло стараниями католической церкви.
...Так обнаружение давних коранических страниц познакомило меня с незабываемым Игнатием Юлиановичем Крачковским, который позже стал моим научным руководителем и долго со мной переписывался. По его разрешению римское издание 1592 года хранилось в моих бумагах для будущего исследования. В ночь на 11 февраля 1938 года я был арестован солдатами НКВД, и труд Панеция вместе со студенческими моими книгами бросили в платяной шкаф комнаты в общежитии, закрыли, опечатали казенной печатью. Впоследствии все эти сокровища безвозвратно пропали