Весь день я провел в головном офисе, нанося визиты вежливости и не только. Обычная производственная рутина, когда работяги бегают по заводу в поту и мазуте, а молодые прилежные мальчики и девочки, с осознанием собственной важности, копируют и сканируют горы никчемных бумаг. Все чистенькие и в белых рубашках. Контора пишет, как говорил один известный персонаж.
Дядя Ваня выкурил пачку сигарет и принялся за вторую, когда, я, наконец, вышел из трехэтажного здания, полного бурлящей пустопорожней жизни. Которая, впрочем, оценивалась на порядок выше, чем потуги чумазых пролетариев.
Мы ехали домой. Мой водила расслабился, день потерял конкретную цель, все задания были выполнены. После некоторого молчания, утренняя тема всплыла вновь.
— Не знаю, как ты, но я до сих пор вспоминаю первого директора. Который все это сделал своими руками и головой. Сейчас немногие о нем вспоминают, хотя были времена, а?
Дядя Ваня бросил быстрый взгляд на меня. Я знал о ком пойдет речь. Прошло двадцать с лишним лет, как умер главный Поршнев. Брат Никиты, Виктор Матвеевич. По прошествии стольких лет, имя его подзабылось, рассказы о первом директоре приобрели мифологический характер, больше похожие на легенду о Коловрате.
Старые рабочие с придыханием вспоминали те времена. Щедрый директор по нескольку раз в год поднимал зарплату, а в конце давал шикарную тринадцатую. На которую некоторые ушлые граждане умудрялись покупать подержанные иномарки. Это могло показаться фантастикой, если бы не до сих пор гоняющие по пыльным дорогам местечка, не убиваемые ауди. Документальное подтверждение неслыханной щедрости этого человека.
Хваткий и цепкий руководитель советского образца неожиданно для многих построил небольшой пищевой заводик по переработке плодов и ягод. За несколько лет производство набрало темп, заполнило близлежащие рынки сбыта и стало приносить начинателю баснословные барыши. Дело расширилось, для ведения бизнеса он подключил родного брата, боевого офицера и своего сына раздолбая. Проучившегося на Кипре несколько лет, но так ничему и не научившегося.
— Я ему всегда говорил, Матвеич! Твой Сашка только баб щупать может, больше ничего! Сидит у себя в кабинете с телками, обеды и ужины заказывает. А родной дядя, пока папы нет, все вопросы решает. Он только смеялся.
Но ты представь, сколько лет Санек здесь крутился, а результата ноль. Ты же помнишь, начали приезжать москвичи, как только пронюхали, что большими деньгами запахло. Уже тогда надо было встрепенуться. Ведь не отстанут! А он все думал, что бессмертный, ничего с ним не случится. Сынок, как та какашка в унитазе, на поверхности болтается, вглубь никак не может занырнуть! Потому что в голове, как в пустыне Сахара, ничего не приживается! Никита рулил, да. А Витя все больше по заграницам да по докторам ездил. Сердце больное, лечился в Швейцариях всяких и Германиях. А толку-то? Да взять хотя бы, как он умер…
Я помнил старую легенду о смерти первого директора. Совпавшую с непрекращающимся прессингом со стороны столичных ребят, предлагавших неплохие бабки за контрольный пакет акций. Твердый как скала, Виктор Матвеевич своих решений не менял. Все переговоры заканчивались одинаково, крепкие парни в черных пиджаках уезжали восвояси.
И тут он неожиданно умирает в самом расцвете лет. До общественности доходит нелепая по своей абсурдности версия скоропостижной гибели Виктора Матвеевича. Что он утонул в собственном бассейне. Барские замашки, знаете ли.
Закусывать надо, а то понажрутся и лезут купаться с женщинами низкой социальной ответственности. А потом вдовы и прочие родственники льют крокодиловы слезы над безвременно ушедшим гражданином.
Я никогда в этот бред не верил, не тот человек Поршнев, чтобы так бесславно умереть. Завертевшись в пассажирском кресле как юла, я встрепенулся.
Дорога перестала казаться нудной.