Когда я вспоминаю этого человека, из моего сердца сразу идёт тихая светлая благодарность, тепло и любовь. Хотя вспоминаются всего-то два случая, связанные с ним.
Саша был нашим преподавателем по живописи в районной художественной школе. Очень спокойный, уравновешенный, "горячий финский парень" и совершенный блондин — не светло-русый, не пепельный, а с волосами цвета самого светлого колоса, почти белого с лёгкой желтизной. Я, пожалуй, больше и не видела никогда таких натуральных светлых волос.
Один раз меня в школе после уроков сильно задержали, причём, без толку. Ситуации не помню, но я даже не успела зайти за красками и кистями домой, да и в художку сильно опоздала. Группа уже сидела за мольбертами и в тишине трудилась над натюрмортом. Я тоже села за мольберт. Но что толку — ни красок, ни кистей, и даже жестяные литровые банки из-под "глобуса", которые у нас использовались для воды и были в дефиците, все разобрали. К тому же, мне было не до живописи, я вся ещё кипела негодованием, эмоции переполняли меня. Будто внутри бушевало пламя. Я со всей подростковой непосредственностью бухтела и фыркала.
Саша подошёл, внимательно посмотрел на меня и ушёл из кабинета. Через несколько минут он вернулся, молча аккуратно поставил мне на мольберт банку с водой (Надо же, где-то добыл! Почти подвиг.), положил кисти и большой набор акварели "Ленинград" - мы то рисовали маленькими наборами. Я была приятно удивлена. Ни слова, только действия, и какие! Пламя во мне осело, внутри всё стало умиротворяться само собой, без лишних увещеваний. Я настроилась и принялась за дело. В моём нынешнем понимании Саша совершил настоящий мужской поступок!
Одна из девочек, глядя на это всё решила привлечь к себе внимание и покапризничать, что у неё ничего не получается. Саша подошёл и мягко ей сказал что-то типа того, что у каждого своя природа, лучше быть собой.
Следующая запомнившаяся мне ситуация сложилась, когда мы писали выпускной натюрморт по живописи. На нём был большой румяный сдобный крендель. Он стоял вертикально, прислонённый к задней задрапированной стенке.
Надо сказать, что занятия длились четыре часа и был перерыв на перекус. Мы, всегда готовые поесть подростки, делились всем, что принесли из съестного. Ели прямо в классе, преподаватели уходили на перерыв.
Вообще, скучно с нами, пятнадцатилетними, точно не было, так как мы всё время что-то затевали или ситуации складывались сами, по ходу жизни.
В тот раз пришла идея, что если выесть крендель с тыльной стороны, будет незаметно. Не буду уточнять, кто был основным затейником. Но мы это сделали — аккуратно выщипали сдобу изнутри, оставив тонкий верхний румяный слой и поставили, как было. Всё оставшееся время за натюрмортом мы переглядывались и тихонько хихикали.
Через некоторое время мы обнаружили, что на постановке стоит свежий крендель и повторили процедуру. Потом ещё раз... Не помню точно сколько кренделей мы съели, но даже спокойный Саша не выдержал. В тот раз я увидела, что у него тоже есть эмоции. Он старался быть спокойным, но говорил с чувством, обращаясь к нашей совести. Говорил о том как трудно подобрать такой же по форме и цвету крендель. И что, если мы такие голодные, он нам просто купит поесть, но очень просит больше так не делать. К нам обращались по-человечески, по-доброму, очень искренне, нас просили... Мы молчали. Было решено — не трогаем крендель.
Больше сорока лет прошло, а я иногда это вспоминаю. Это стало моим ресурсом. Такой педагог... Такой мужчина...