Они жили в маленькой холодной квартире с убогим интерьером, который не менялся вот уже несколько десятков лет. Время застыло в этих мрачных, унылых комнатах. Ущербность и уродство захватывали не только внешнюю обстановку, но и каким-то образом заполняли нематериальное пространство этого жилища. Постоянную тишину разбивали редкие диалоги двух женщин, которые, как правило, сводились к обсуждению бытовых вопросов. Дочь могла грубо выругаться в адрес матери, которая всего лишь оказалось не вовремя в узком коридоре, перегородив ей проход. Или неожиданно толкнуть просто так, ни за что. Мать не отвечала, самое большое, что она могла себе позволить, это еле уловимый стон, длящийся несколько секунд. Дочь от этого еще больше раздражалась. "Как ты мне надоела" - такого рода возгласы, перемежающиеся с нецензурной бранью стали привычными для обеих. Как будто это правильно, как будто так и должно быть. Дочь делала попытки разъехаться, ее хватало дня на три, потом возвращалась и жизнь входила в прежнюю колею. Необъяснимая сила тянула назад, по крайне мере она так чувствовала и даже не пыталась ей сопротивляться. В скором времени внезапные побеги из дома прекратились, потому что вдруг неожиданно родился ребенок, вне брака, одним словом - безотцовщина. Дочь стала еще более нервной и раздражительной, а мать оставалась холодной и как будто безразличной ко всему происходящему, рефлекторно доживая оставшиеся годы. Ребенок был не обычный: не улыбался, смотрел сквозь и практически не плакал. Однако пошел во время и даже начал говорить раньше, чем того ожидалось. Дочь уходила на работу, а ребенок оставался с бабушкой на целый день. Дочери было удобно, мать не возражала. Жизнь текла своим чередом, если это можно назвать жизнью.
Мать, оставаясь наедине с психически неполноценным внуком, тихо проклинала свою жизнь и всех вокруг. Вот итог ее жизни - остаться доживать свою старость с дочерью, к которой не испытываешь никаких чувств. "В чем ее вина", - она искренне недоумевала: жила как все, работала, пыталась устроить личное счастье, все тщетно. Мужчины надолго не задерживались, кому нужна женщина с довеском. Мужчину очень хотелось - хозяина в доме, сильного, немного грозного, красивого. Ей вообще казалось, что жизнь без мужчины невозможна и бессмысленна. Дочь ей мешала: мешала работать, мешала отдыхать, мешала строить отношения, мешала жить. Жиденькие волосики, узкие бесцветные глазки, тоненькие кривые губки - противная серая мышь, - думала она, глядя на свою дочь, - слабая, болезненная, жалкая. Девочка как будто считывала неприязнь и отвращение матери, поэтому вела себя тихо, ничего никогда не просила и старалась лишний раз не показываться матери на глаза, особенно когда та приводила в дом нового мужчину. Порой ей так хотелось прильнуть к маминой груди и получить хотя бы грамм маминой нежности, тогда она, подталкиваемая внутренним импульсом и необъяснимым порывом, пыталась обхватить мать своими костлявыми ручонками. Мать злилась, брезгливо отталкивала дочь, ругалась. Ей были неприятны прикосновения своего же ребенка, она их физически не выносила. Да и не принято было в семье ее родителей проявлять нежность и ласку. Не было ни времени, ни сил. Родители рано уходили на работу, она просыпалась с ключом на шее, быстро одевалась, хватала кусок хлеба, закрывала дом и мчалась на улицу. Там была свобода и даже немного счастья, а что еще нужно маленькому ребенку. Все так жили - по инерции, без любви, по крайне мере ей так казалось.
Женщина посмотрела на внука все с тем же отвращением, которое она испытывала к малолетней дочери. "Какой гадкий и страшный, зачем он родился, зачем живет", -пронеслось у нее в голове и эти мысли ничуть не испугали ее, она искренне удивлялась ошибке природы и несправедливости жизни. Ребенок начал бегать взад - вперед, остановился, покрутился вокруг себя, грязно выругался куда-то в воздух, обезличенно и безэмоционально. Он как будто закапсулировался в своем мирке, спрятался от реальной жизни, отгородился от непонятных ему людей. "Зачем, зачем", - стучало у нее в голове.
Дочь мучилась тем же вопросом -" зачем все это". Она так устала от всего: от ребенка, от матери, от себя, от жизни. Иногда ей хотелось убить мать и ребенка, с упоением придумывала различные способы убийства, представляла себе, как они бьются в смертельной агонии, долго мучаются и наконец умирают. Она гадала, какие чувства она бы испытала и испытала бы вообще. Иногда хотелось наложить на себя руки, но слишком жалкой и трусливой она себя ощущала, чтобы совершить такой поступок. Ребенка она все же любила и делала все от нее зависящее, чтобы как-то помочь ему социализироваться: оформила не без труда в специализированную школу, возила во всевозможные санатории, изучала литературу для родителей, воспитывающих детей-инвалидов. Все в пустоту. Он оставался беспомощным и убогим. Вся жизнь в пустоту. Ребенок никогда не просил ласки, напротив, любое прикосновение вызывало у него испуг и следующую за ним агрессию. Ребенок ничего не давал, но и ничего и не требовал.
Вечер заканчивался традиционно: мат, стенания, возня и тягостная тишина. Долгожданный сон - как маленькая смерть.