Как мы и предполагали, дырка снова оказалась в самом центре. Если смотреть с земной поверхности - в зените.
А если пикировать, да ещё с помощью двигателя реактивного ранца типа "летающее крыло", то она видится нанизанной на воображаемую ось, соединяющую мою переносицу с покрытым рябью пятном, медленно кружащим на вершине купола.
Пятно мчалось навстречу. Совершать вираж ухода было поздно, и оставалось лишь вспоминать мужественные лица двух героических подполковников ВКС, наперебой рассказывавших, что там не мягко, но и не прочно, что зонды пробивают на раз, и никакой защиты. Угу. Зонды железные. А я нет.
"Ратник-4" ощутимо нагрелся, и снежинки, плотным вихрем бесцельно бродившие вокруг пятна, превращались в пар, порождая инверсионный след. Со стороны бы на себя посмотреть. Ну и монстр... Наверное...
Лечу, лечу, попасть хочу...
Пока лечу, с благодарностью вспоминаю первого моего инструктора С.М. Будённого, графа и кавалера: "Ты, девица, перед прыжком с пикированием три дня не ешь ничего. Иначе, когда система тебя тормозить начнёт, все твои пироженки-мороженки по инерции в шлеме окажутся. Захлебнёшься насмерть, как тот курсант из восьмого взвода мамкиным борщом. Слово казака!"
- А если не в пикировании? - наивно состроила глазки я.
- Тогда, - погладил пышный ус Семён Михайлович, - все твои пироженки-мороженки у тебя в штанах окажутся. И какой ты тогда солдат? Вместо боя в прачечную пошкандыбаешь?
Милый, милый граф Будённый. Погиб, прикрывая нас, желторотых, в небе над Триполи. Врезался тараном в птицу Рух с сидящим на её спине десантом индийских тугов-душителей, уже наворачивавших в предвкушении удовлетворения порочной своей страсти удавки на мозолистые кулаки. Разнёс уродов на молекулы...
Мамочка, как давно я не была дома... И закрыла глаза.
Как будто, если что, веки спасут от осколков шлема. Семьсот вёрст... То есть, конечно, семьсот пятьдесят километров в час.
Хрустнуло. То ли моя шея, то ли шлем, то ли мембрана пятна. Потемнело, потом свет. Яркий, белый.
Заревел тормозной двигатель реактивного ранца, хлопнули рождественскими петардами заряды отстрела, ощутимо рванули вверх стропы парашютной системы. Ох... Спасибо ещё раз, господин граф... Шлем пуст, тело в порядке, все компоненты "Ратника" работают штатно, высота - семь тысяч метров...
Внизу ровно очерченным овалом белел снег. Искрился на солнце, звал: падай! Я мягкий и пушистый! Среди снега как зубы океанского Левиафана торчали многоэтажные дома. Курился пар над трубой теплоцентрали.
Ветер (здесь есть ветер?) сносил меня к окраинам, туда, гле на товарной станции хлопотал маневровый игрушечный тепловозик, перетаскивая с места на место коробочки вагонов. Поставки продовольствия. Тепловоз, вагоны, еда - всё проходит сквозь пузырь, нависший над городом. Всё, кроме людей и аппаратуры.
Люди становятся плоскими, будто побывали под паровым молотом, а аппаратура рассыпается пылью.
В последний раз окидываю взглядом периметр купола, за границами которого - субтропический рай, горы, море, белые теплоходы с туристами... С земли всё это не видно: только жемчужная муть стены да редкие птицы, облетающие прозрачную гору.
А далеко вверху, справа от пятна, медленно уплывала за горизонт точка дирижабля, с которого я отправилась в это безумное путешествие.
***
Такие пятиэтажные дома у нас называли "китайскими", потому что их строили китайские рабочие, эмигрировавшие в Империю после контрреволюционного бунта под руководством Чан Кай Ши. Три кровавых года, прокатившиеся по Поднебесной колесницей Джаггернаута, вызвали огромный поток беженцев. Только благодаря железной воле государя Иосифа Первого все они в кратчайшие сроки были распределены по городам и весям Империи, накормлены, обогреты, обучены.
А через три года после начала бунта и ужасающих репрессий, через границу Китая с разных сторон вошли имперские части особого назначения, патриарший осназ и союзные Империи вьетконговские и корейские части.
Чан Кай Ши был повешен на площади Тян Ан Мынь за ноги радостными революционными китайцами, его соратники отправились рубить кетменями лёд на Севморпути для прохода имперских пароходов, а китайцы-эмигранты остались в Империи навсегда, занявшись жилищным строительством.
И мы, жители Империи, об этом не пожалели: "китайские" панельные многоэтажки очень выручили нас в период третьей индустриализации, когда поближе к фабрикам и заводам ринулись жители отдалённых окраин, желавшие приобщиться к благам цивилизации...
В этом мире такие пятиэтажки называли "маленковками" (у нас их ещё называли созвучно, "малютками"), в честь председателя Совета министров Маленкова, возглавившего направление жилищного строительства. А малютками такие дома были, естественно, по причине их малогабаритности: китайцы после столетия западного рабства измельчали, и квартиры проектировали под себя. Странно, но и маленковки были столь же малогабаритными. Я так и не посмотрела в Вики-лексии, не был ли Маленков китайцем-карликом. Скорее всего, был.
Крыша такой пятиэтажки была залита слоем битума, поэтому называлась "мягкой" кровлей.
Ага, мягкая. Чтоб строителям три раза в день на эту мягкую - да ягодицами.
А ягодицами потому, что вся кровля утыкана какими-то жестяными коробами, кирпичными трубами и лесом железных труб с апокалиптическими сооружениями на них. Я знала, что это антенны, предназначенные для приёма сигналов дальновидения, но, зная об истинном их предназначении, в глубине души считала объектами творчества безумного скульптора, вроде того, что пытался три года назад приколотить костылём для крепления рельсов чугунки, тьфу, железки, к дубовым шпалам, свои иссохшиеся гениталии к каменной брусчатке Червоной площади.