Музей закрывается в 20:00, и ночной сторож Тихон Афанасьевич дозором обходит свои владения. Убедившись, что никто из посетителей не спрятался в каменных древнеримских вазах или в рыцарских доспехах XVI века, Тихон идет, крадучись, в египетский зал и деликатно стучит ногтем в стеклянную витрину.
– Ушли. Можно, – негромко сообщает сторож.
За стеклом – открытый саркофаг. В саркофаге – разумеется, мумия. Настоящая, древнеегипетская, 1121 год до нашей эры, если верить табличке. Тихон табличке не верит, он точно знает, что возраст этой мумии – аж четыре тыщи лет. С хвостиком.
– Уууу, – жутко завывает мумия, картинно воздевая руки, и слепо шарит изнутри по стеклянной крышке сухими негнущимися пальцами.
– Да чтоб тебя! – ругается Тихон. – В печенках уже эти твои шуточки.
– Ну извиняй, – мумия неожиданно ловко открывает витрину и садится, зябко кутаясь в тряпье и бинты. – С тебя не убудет, а мне – хоть какое-то развлечение после рабочего дня.
Сторож ворчит, но помогает экспонату вылезти из саркофага, накидывает на его тощие плечи махровый халат. Мумия встает, благодарно кивает и невозмутимо шлепает босыми ногами по паркету. Они с Тихоном идут в подсобку, где уже накрыт стол для ночного чаепития.
* * *
Ночным сторожем в музей Тихон Афанасьевич устроился двенадцать лет назад. Работка непыльная. Ну, пыли-то в музее изрядно, конечно, если знать, где искать, но проблем никаких. Правда, в вакансии, почему-то, обязательными требованиями значилось «крепкие нервы» и «атеистическое мировоззрение». Директор долго беседовал с будущим сторожем, и когда они друг другу, наконец, понравились, решился рассказать о необычном экспонате:
– У Рамзеса чувство юмора своеобразное, – извиняющимся тоном объяснял директор. – Но его можно понять…
Тихон вежливо кивал в ответ, прикидывая, не тронулся ли умом этот пожилой лысеющий господин, пока директор не потряс мумию за плечо. А та – возьми да и открой глаза. Будущий сторож так и ахнул, но на ногах устоял. Нервы у него и впрямь всегда были крепкие, что уж там.
* * *
Никаким Рамзесом мумия, конечно, не был, но имени своего он не помнил, а прозвище как-то само прилипло. По рассказам выходило, что, родившись в древнеегипетские времена, он довольно быстро разобрался, что умереть у него как-то не получается. Ни болезни, ни крокодилы, ни десять казней египетских одного условного Рамзеса угробить так не смогли. Жил себе и жил, и был весьма уважаемым человеком, пока не заснул как-то раз особенно крепко, а очнувшись – обнаружил себя в саркофаге. Было обидно и очень скучно. Но лет через десять его усыпальницу отыскали воры и, между делом, выволокли мумию наружу, распеленав в поиске сокровищ. Тут-то Рамзес с ними и поздоровался.
– А они что? – спрашивал Тихон.
– А они, представь себе, ну вот ни капельки не бессмертные, – резонно отвечал Рамзес, прихлебывая чай. – Так в песок и попадали. Инфаркт микарда. От такой рубец.
Куда из мумии девалось то, что он употреблял вовнутрь – загадка, похлеще самого факта бессмертия. Тихон вещал про четвертое измерение. Рамзес был уверен, что извлеченные из тела органы до сих пор где-то в канопах очень удивляются чаю с коньяком и бутербродам с вареньем. Как бы то ни было, но мумия вполне себе ел, пил, спал, и вообще был весьма образованным человеком, несмотря на отсутствие мозга.
Оно, впрочем, и неудивительно, если учесть, что, выбравшись впервые из гробницы, Рамзес разжился снятой с воришек одеждой и продолжил себе тихонько жить среди смертных. Иногда, правда, его разбирала тоска, и бедняга укладывался обратно в саркофаг лет на сто. А потом снова вылезал посмотреть, что там в мире поменялось.
– У меня даже семья была. Один раз до погребения и два раза после, – гордо сообщал Рамзес. – В пятом веке и в четырнадцатом.
– Да ладно, – недоверчиво хмыкал Тихон. – Врешь, поди.
– Чего сразу «врешь»? –хмурился мумия. – Это сейчас вы по внешности судите и в чудеса не верите, а тогда времена, знаешь ли, другие были. Надежное мужское плечо выше ценилось, чем симпатичная рожа. Да и рожа была поновее.
– Ох изменя-я-яли тебе, родной, – усмехался в усы сторож.
– А и пускай, – спокойно отвечал Рамзес. – Но семья у меня была. Два раза. А тебе, Тихон, чем крыть?
Тихону крыть было нечем, поэтому он только расстроенно крякал в ответ и мстительно недоливал мумии коньяка в чай.
* * *
Как он оказался в музее и как познакомился с директором, Рамзес рассказывать не любил. Вроде бы, заснул опять на неопределенный срок и попался археологам, а дальше как-то «оно само». Но поутру мумия, укладываясь на свое рабочее место, всегда проникновенно жал Тихону руку и просил передать «этому смертному» (директору, то есть) приветы и искреннюю египетскую благодарность за такого замечательного сторожа.
– Эх, вот бы мне тоже не помирать, – вздыхал в ответ Тихон.
– Типун тебе на язык, дурень, – ворчал Рамзес, поудобнее устраиваясь в саркофаге. – Лучше проси регенерацию, как у этого… как у Росомахи, вот.
Тихон закрывал витрину и шел в свою подсобку, унося махровый халат.
– Найду, кто ему комиксы носит – за уши оттаскаю, – бубнил сторож себе под нос. Но никого искать, конечно, даже и не собирался. Должны же быть у Рамзеса общие интересы с теми, кто сменит однажды Тихона на посту собеседника для бессмертного.